«Примчалась — словно огонь и как дым растаяла…» — думала Приська, обливаясь горькими слезами.
Когда поднялось из-за горы солнце и осветило бескрайние просторы полей, покрытые, словно слезами, утренней росою, Христя уже была далеко от села. Перед ней распростерлись зеленеющие нивы, позади в сизом тумане затерялось село. Христя ни разу не оглянулась на него. Смутные и тревожные предчувствия гнали ее вперед. Там, вдалеке, за этим морем света, за полями и лесами, стоит дом ее хозяев. «Все ли там хорошо? Вернулся ли хозяин с ярмарки? А что делает хозяйка?» Сердце так ноет, так томится… Ох, скорее бы добраться!
Христя все ускоряет шаг. Не заметила, как кончились марьяновские поля и перед ней очутился мостик на Гнилом переходе — он как раз на половине дороги. Был полдень, солнце стояло в зените. «Еще рано, — думает Христя. — Дойду до Осипенковского хутора, отдохну, напьюсь воды и проведаю Марью. Как-то она там?»
Воспоминания о Марье на некоторое время отвлекли ее от мыслей о городе. Но ненадолго… Может, Марьи нет… а может, она ушла в город… «Опять город! — подумала Христя, и что-то горькое и гнетущее заполнило ее сердце. — Ну, чего это я?» — подумала она, вытирая внезапно набежавшую слезу. И снова заторопилась.
Вот и Осипенковы хутора. Что-то торчит среди Марьиного двора; оттуда доносится громкий крик. «Видно, свекровь расходилась. Неловко и заходить», — думает Христя, замедляя ход. Она не ошиблась: это действительно кричала Явдоха на маленького человека, сидевшего на завалинке.
— Говорила: учи шкуру! Бери палку и бей! Так жалко тебе? Вот и дождался… Она тебе и поднесла. — И, сделав обеими руками шиш, Явдоха ткнула ими в глаза маленькому человеку.
Тот сидел понурившись и не проронил ни слова в ответ.
— Молчишь? Молчишь? — снова затараторила Явдоха. — И что ты за человек? Если б ты ей раз-другой намылил шею, она б тебя уважала, почитала! А ты — как воск мягкий! Точь-в-точь покойный отец… Того хоть я в руках держала… А ты что? Тьфу!.. Теперь вот и сиди, как сыч, и жди, когда она вернется… Дожидайся!
— Ну, чего вы привязались ко мне? — грустно сказал ей сын. — Кто же, как не вы, выжили ее своей грызней?
— Так я виновата? Родная мать? Это благодарность матери, что научила тебя уму-разуму? Я ее выгнала? Что ж я — собака, по-твоему?
— Я не говорю, что вы собака, а зачем вы ругаетесь? День не пройдет без того, чтобы вы ее не грызли, ни на минуту не оставляете человека в покое!.. Только и ждешь: вот-вот опять поднимете бучу! Разве в таком пекле, прости Господи, проживешь? Камень — и тот не выдержит…
— А что ж, по-твоему, смолчать ей? Какой-то поганке? Кто она такая? Что она нажила, в дом принесла? В чужом хозяйстве да еще заправлять будет? Нет, не дождется этого! Велика беда, что она ушла бродить… Подумаешь — горе! Ей не впервые в бега подаваться… Такую и взял…
— Да вам-то что?
— Что? Что? — надрывалась старуха. — Эх ты, дурная голова! Да как же стерпеть, что она насмеялась над нами, над тобой, дурнем! Где это видано, чтобы жена жила с мужем врозь? Я бы ее, поганую такую, через полицию заставила домой вернуться… Я б ее, как собаку, на целый месяц к столбу привязала… каждый день бы ремнем потчевала! Я бы из нее выбила городские замашки! А он еще спрашивает — мне что? Тьфу на твою дурную голову! — И, сердито плюнув, старуха ушла в хату. Сидор только развел руками и снова поник головой.
«Нет, не зайду, — подумала Христя, стоявшая за сараем. — И к чему? Марьи дома нет, уж пойду дальше», — решила она и снова свернула на шлях.
«Значит, Марья настояла на своем, — думала Христя, — ушла… Так вот какой ее муж! Жалко его: жена бросила, а тут еще мать бранит. Несчастный! Я бы, кажется, стерпела. Не два века старухе жить. Впрочем, кто его знает — от добра не убегают. Видно, допекает, старая, что дальше некуда…» Христя сравнивает свою и Марьину долю. И ее выжили из села, разлучили с родной матерью, толкнули к чужим людям, а беспомощную мать оставили в одиночестве тужить и плакать. Кто только на свете не плачет, не проливает кровавых слез? На что уж хозяйка в довольстве живет, а и та жалуется на свою судьбу. Жизнь точно колесо катится: одного бросает вниз, другого подымает вверх, чтобы снова в землю втоптать. Где же эта счастливая доля, которую ждешь не дождешься? Или поймаешь на миг, а там… только тешить себя напрасными надеждами?
Тяжко Христе от этих мыслей, и не утешает больше простор весенних полей… щемит сердце… «Хоть бы уж скорей добраться!» — думает она, снова ускоряя шаг.
