В тот вечер там сидела троица, с которой Артур уже успел познакомиться. Первый – Матье, фермер, занимающийся разведением овец и производством сыра, а по совместительству страстный столяр. Более всего на свете он дорожил своей независимостью, поэтому упрямо отказывался вступать в молочный кооператив и продавать свою продукцию супермаркетам. В свободное от работы на ферме время Матье рыскал по окрестностям в поисках годной для столярки древесины, которую запасал впрок. Он выискивал выгодные предложения на лесопилках или через интернет и регулярно натыкался на чудеса: дубовые доски выше человеческого роста или несколько кубометров вяза, выставленные на продажу за бесценок уходящим на пенсию краснодеревщиком. Целых пять лет Матье восстанавливал пристройку, примыкающую к его владениям, причем делал все сам – и шкафы, и лестницу, и наружную обшивку. Иногда на досуге он также изготавливал деревянные чаши и ножки для ламп на стареньком токарном станке. Умело сочетая разные породы древесины, он создавал оригинальные предметы интерьера, которые иногда продавал на рынке во Флере вместе со своими сырами. Лицо Матье постоянно менялось, как это свойственно некоторым сорокалетним: сегодня он выглядел молодо и на щеках играл мальчишеский румянец, а завтра казался пусть крепким, но стариком с глубокими морщинами. Его жену, вечно занятую вечерней дойкой, почти не было видно.
Рядом с молчаливым Матье сидел болтливый Салим. Навеки обреченный оставаться сезонным работником, осенью он помогал собирать фрукты, зимой полулегально таксовал, а летом трудился на стройке. Чтобы свести концы с концами, ему всегда удавалось выбить пособие. Вообще, Салим знал все: в какой день убирать картошку на полях, как вывезти рабочий холодильник с утильбазы и где купить с рук футболки и джинсы всего за несколько евро. Он жил в типовом коттедже, принадлежавшем родителям, иммигрантам из Турции, которые работали посменно на автозаводе неподалеку. Салим не жаловался. У него были крыша над головой, вдоволь еды и уйма свободного времени, используемого для просмотра политических программ и общения в соцсетях. Имея всего лишь около тридцати подписчиков, он публиковал десятки твитов в день, откликаясь на любую, даже самую незначительную дискуссию и охотно излагая антикапиталистические теории объемом в двести восемьдесят символов. Благодаря многочасовым просмотрам разных интервью на ютубе Салим накопил обширный словарный запас. Он знал, как решить любую мировую проблему, и верил, что однажды его призывы, брошенные в пустоту глобальной сети, будут услышаны. Цель всей его жизни заключалась в том, чтобы собирать лайки, провоцировать стычки и разжигать недовольство, способное подтолкнуть прозревшие массы к революции. С этой надеждой Салим и засыпал по ночам – с лицом, освещенным бледным светом телефона.
Третьей была Леа. Десять лет назад она бросила медицинский и решила стать натуропатом. За прошедшие годы Леа обзавелась обширной клиентурой и жила безбедно. Она готовила всевозможные лечебные отвары из местных трав с таинственными названиями: таволга вязолистная, посконник конопляный, очиток едкий и умбиликус скальный. Леа также предлагала сеансы гипноза, аурикулотерапии и дзен-массажа с благовониями и тибетской музыкой. Ее клиенты, почувствовав себя исцеленными и примирившимися со своей жизненной энергией, убеждали сомневающихся попробовать хотя бы раз. В регионе, где врачей не хватало, а ближайшая больница находилась в часе езды (в Кане или в Фалезе), кабинет Леи, расположенный в темном, узком переулке в ста метрах от церкви, стал тем редким местом, где людей могли выслушать. К ней приходили с болью в спине, а в итоге рассказывали всю свою жизнь. Леа устраивала консультации так, чтобы иметь промежуток в пару часов (для восстановления «душевного пространства», как она выражалась), поэтому могла позволить себе не торопить очередного клиента. По сути, она стала и доверенным лицом, и исповедником, и психиатром. В Сен-Фирмине осталось очень мало жителей, которые не проверили на себе стимуляцию биологически активных точек уха и ни разу не погрузились в ванну с гонгами. Во время пандемии коронавируса Леа убедила добрую половину односельчан отказаться от прививки, мотивируя это тем, что организм, находящийся в равновесии, сам вырабатывает противоядие. Префектура объявила Сен-Фирмин очагом сопротивления вакцинации и направила туда специальную выездную бригаду, которая стучалась во все двери, но без особого успеха.
Леа внушала невольное уважение. Худенькая, с бледным нестареющим лицом, словно нарисованным на плоскости и похожем на лик Богородицы на византийских иконах, она говорила мягким, почти неслышным голосом, взывающим к тишине. Единственным украшением Леи была татуировка в виде римской цифры пять – на шее, у линии роста волос. Салим утверждал, что это раздвоенный язык змеи, чье тело извивалось между лопатками Леи и скользило вниз по спине к ягодицам. Жители горячо спорили относительно этой гипотезы, по поводу которой у каждого имелось свое личное твердое мнение.
