Я ничего о слухах не знала и про Тимофея в связи с пропажей Анатолия даже не вспомнила. Хотя они оба работали у Владимира, но были такими разными. Тимофей – семьянин и работяга, Анатолий – безответственный гордец. Анатолия легко можно было облапошить, польстив, например, его воображаемым способностям, но кому это нужно?
И тут, я вспомнила о Майе. Я осторожно посмотрела на Катю и решила спросить о ней.
– Я ничего не знаю, – сказала Катя.
Тон ее не допускал повторных вопросов. Она погремела кастрюлями, похлопала дверцами шкафов и добавила шепотом:
– Мне сын сказал, у него был приятель продал в больнице Илоны почку. Теперь – инвалид. А его брат поехал анализы делать и не вернулся. Пропал с концами.
– Раз он поехал сдавать анализы, наверное, его там искали.
– Ну, все, зря я этот разговор затеяла, а ты все-таки сиди здесь. Вон, какая чудесная детская площадка, гуляй. А, если что, можно и в Москву съездить. Не надо по деревне ходить и болтать со всеми. Не будешь об этом говорить?
Я легко заверила Катю, что ни о чем говорить не буду, потому что говорить было не о чем. Не подтвержденные слухи, чьи-то сплетни похожие на сюжет для триллера, конечно, ни с кем бы я не стала это обсуждать. Образ Илоны стал более зловещим и неприятным, но, когда, на следующей недели я увидела ее в неизменно черном платье, смеющуюся над какой-то шуткой Дмитрия, я в душе также посмеялась, представив ее в окровавленном халате, с донорскими органами. И Анатолий не тот человек, который решился бы стать донором, даже если бы почка понадобилась его матери.
***
Максим Максимович заболел. Это была простуда и было решено, что заниматься с детьми на этой неделе он не будет. В среду мы пошли его проведать, было солнечно. Дети остались играть во дворе, а я зашла отдать баночку меда и грудной сбор, остальные лекарства накануне заносила Екатерина Филипповна.
Болезнь Максима Максимовича выдавал цвет лица, осипший голос и его фигура, закутанная и завернутая со всех сторон. Боясь сквозняков, он даже шапку надевал и снял ее только из-за моего прихода. По его словам, он и спал в ней.
Поблагодарив за гостинцы, он посокрушался по поводу сорванных занятий и попросил вернуть несколько книг в библиотеку.
– Я видел, как утром грейдер прошел, поэтому вам эта прогулка в удовольствие будет. Возьмите записку к Любови Семеновне, – и он протянул вчетверо сложенный листок. – Я вам о ней говорил. Я в ней написал, что мне еще необходимо, пусть с вами передаст.
Библиотека, в которую попросил сходить Максим Максимович, находилась в детском доме, расстояние было значительным, но на улице было не ниже пяти градусов, поэтому я решила сходить вместе с детьми. Я зашла за термосом и бутербродами на всякий случай. Воспоминаний я уже не боялась. Плохое ли хорошее, все прошло и быльем поросло…
Чем ближе мы подходили, тем сильнее было мое чувство, что я тут уже была. «Вот здесь поворот, – говорила я про себя, – справа, развалившийся сарай, слева деревянный забор.» Мы повернули. Сарая не было, только его скелет – несколько деревянных бревен и приколоченных к ним досок, которые время не смогло сбить с ржавых гвоздей. Забор был не деревянный, а белый бетонный. Мне не показалась удивительной моя прозорливость из-за сарая, ведь похожее место можно найти, наверное, везде в Подмосковье, не только здесь. Но через несколько метров я увидела захоронение, белый памятник с красной звездой. Мы подошли к ограде. За могилой ухаживали, как и раньше, на табличке надпись: Иванов В.П., Иванов И.П. Апрель, возложение венка, пионеры отдают салют, мы еще октябрята, выстроены учителем в линейку, сосна справа. На белой плите позолоченными буквами была не традиционная надпись о подвиге и памяти, а стихи. В этот момент я пожалела, что не пошла одна, мне хотелось сосредоточиться, подумать, лучше вспомнить.
Высокие деревья, аллея в конце которой круглая чаша фонтана и главное здание – старинный особняк со львами, огромными окнами, башенкой с правой стороны и двумя заложенными кирпичом окнами на втором этаже.
Когда мы вышли к этому дому, дети держали меня за руки. Если бы не они, я, возможно, очень долго не смогла бы сделать следующий шаг. Мне хотелось бесконечно стоять и смотреть на этот дом, разглядывая каждую деталь.
Качели, металлические белки и зайцы, теперь вместо них – современная детская площадка. Вокруг была тишина, как раз шли занятия. Мы вошли в холл. За стойкой охранника никого не было, рамка на входе сработала и через мгновение мы услышали шаги. Я объяснила к кому мы и нас направили по коридору направо. Справа и слева на стенах весели фотографии. Были среди них и современные снимки, и на отдельном стенде старые фотографии. Я увидела и те самые качели, и двор таким, каким его помнила. Кабинет, в котором нас ждала Любовь Семеновна был учительской, единственное, что здесь осталось от прежнего – пейзажи акварелью на стенах.
