Как бы там ни было, мечта моя сбылась. Мы с Ильицким стояли в достаточно уединенном уголке парка, укрытом от окон особняка глухой стеной конюшни и стеклом оранжерей.
– Так ты действительно читал Маркса? – спросила я, чтобы не молчать.
– А ты что же – не читала?
– Не довелось…
– Напрасно. Маркс выдающийся экономист, в первую очередь. Соглашаться с его выводами или нет – личное дело каждого, но ознакомиться с его трудами образованный человек должен, – и он поглядел на меня так, будто действительно упрекал.
– Прости, что не соответствую твоим интеллектуальным запросам, – съязвила я.
– Не расстраивайся, женщине куда важнее быть красивой, чем умной.
Временами я все еще замечала, что не всегда улавливаю тонкости смыслов, вложенных русскими в уже известные мне слова. Вот и сейчас не могла сообразить: это все-таки был комплимент или он просто дал понять, что считает меня дурой?
По крайней мере, выглядел Евгений снова невообразимо серьезным, от былого радушия не осталось и следа. Хмуро глядя себе под ноги, Ильицкий сошел с тропинки и в мрачной задумчивости прислонился спиною к дереву. Я не замедлила – оглянувшись, впрочем, по сторонам – подойти к нему ближе. Так непозволительно близко, что коснулась его плечом. И попыталась поймать Женин взгляд.
Дождавшись наконец, когда он посмотрел мне в глаза, я улыбнулась в надежде согнать с его лица эту мрачность. И почти сразу поняла, что моя улыбка здесь бессильна. А потом Ильицкий спросил:
– К чему ты устроила этот спектакль – с подарком для мальчика? Выяснила хотя бы, что хотела?
И все это было сказано чрезвычайно серьезным тоном, без намека на шутку. Боже, неужто мой маневр был настолько очевиден? Если он все понял, то могли понять и другие. А если в гостиной находился убийца Балдинского?
Однако, собрав остатки воли, я попыталась изобразить недоумение:
– Это Мари надоумила тебя, будто я что-то разыгрывала?
– Мари-то здесь при чем?
Он надолго замолчал, продолжая прожигать меня взглядом. Будто давал шанс признаться во всем самой. Но я признаваться, разумеется, не собиралась. Тогда он заговорил еще жестче:
– Вчера, когда ты так легко покинула место убийства, я и впрямь готов был допустить, что прошлые события хоть чему-то тебя научили. Что ты поняла, чем чревато лезть в чужие тайны. Что за это можно поплатиться и жизнью!
– Хватит, я тебя не понимаю…
Я теперь уж жалела, что столь опрометчиво осталась с ним наедине, – целовать меня Ильицкий не собирался, а собирался читать нотации, будто я неразумная гимназистка. Я попыталась было прекратить разговор и шагнула на тропинку, чтобы вернуться в дом, но Ильицкий схватил меня за руку выше локтя, снова разворачивая лицом к себе:
– А теперь я вижу, что дело даже не в убийстве Балдинского! – он сжал мое плечо так сильно, что я подумала, что останутся синяки. – Что ты делаешь в этом доме?! Зачем тебе Полесовы?! Во что ты лезешь, черт возьми?!
Не знаю, что больше меня напугало: его догадка, его железная хватка на моем плече или его глаза, которые я так любила и которые казались мне сейчас безумными.
– Пусти, мне больно! – прошипела я в ответ, стараясь, чтобы он не заметил моего страха.
Целую вечность, казалось, он продолжал смотреть так, словно меня ненавидел.
– Извини, – он отпустил мое плечо и тотчас поймал ладонь, которую тоже сжал – но не до боли, а так, что я сама не хотела теперь, чтобы он меня отпускал. Но говорил Ильицкий с прежней горячностью: – Ты хоть представляешь, каково это – терять тех, кого любишь, и осознавать потом, что мог что-то изменить!
– Представляю! – отчаянно отозвалась я, сразу вспомнив о родителях. Их убили, когда мне было девять лет.
Ильицкий замешкался – должно быть, ждал другого ответа, о моих родителях он не знал.
– Видимо, плохо представляешь! – отвел взгляд и через силу договорил: – Я очень боюсь потерять тебя. Снова. В Асхабаде я каждое утро начинал с того, что проклинал день, когда отпустил тебя, – ты хочешь, чтобы я проклинал себя до конца жизни?!
Я смотрела на него во все глаза и даже не верила, что это все говорит он. Он любит меня, действительно любит! Сама я задыхалась в этот момент от нежности и не знала, что сказать в ответ. Я только смогла, не справившись с этой нежностью, погладить его щеку и прошептать пораженно:
– Женя, что произошло с тобой там, в Асхабаде? Ты совсем другой…
– Если ты о войне – то ничего примечательного. Люди там умирали так же, как и на Балканах. Умирают везде одинаково. Но в войне на Балканах мне виделся хоть какой-то смысл в отличие от тупого прозябания здесь, а враги империи всерьез казались личными врагами. И было весело рисковать… ничуть не страшно. Что такое страх, я понял в полной мере потом, в Асхабаде. Из-за тебя. Когда у меня появилось что терять. Один Бог знает, как я хотел вернуться, как торопился в Петербург. А ты нынче заставляешь меня думать, что я все-таки опоздал.
– Ты действительно опоздал, – жестко сказала я. А голос предательски дрогнул. – Я собиралась выйти за другого – я в самом деле собиралась это сделать! И не смей мне рассказывать, как ты мучился.
