Платон Алексеевич инструктировал, что, если меня раскроют и станут допрашивать, я сразу должна признаться во всем и ни в коем случае не строить из себя героиню. Он говорил это очень тихо, внимательно смотрел мне в глаза, а я тогда, разумеется, решила, что ничего никогда не скажу врагам, чтобы не подвести дядюшку. Что лучше я выброшусь из окна или отравлюсь – я даже достала на этот случай цианистый калий, ампула с которым лежала сейчас в моей комнате, в шкатулке с маникюрными принадлежностями.
Но до сего момента я не предполагала всерьез, что меня могут раскрыть. И понимала, что мне совершенно не хочется бросаться из окна.
А Кошкин тем временем потянулся рукой к внутреннему карману сюртука, отчего я вскрикнула уже в голос, уверенная, что сейчас он достанет пистолет.
– Да что с вами? – бросился он ко мне, выставившей перед собой канцелярский нож.
Из кармана он вынул лишь блокнот с карандашом.
– Вы ничего не хотите мне сказать? – мой голос дрожал, а влажная ладонь сжимала рукоятку ножа. Я почти выкрикнула: – Пароль!
Еще мгновение, показавшееся мне вечностью, Кошкин смотрел мне в глаза, а потом чертыхнулся. Хлопнул себя по лбу и, снова взглянув на меня, на одном дыхании выпалил:
– Правда ли, что в Ботаническом саду растут ананасы?
Кажется, в тот момент у меня на глазах даже выступили слезы – от облегчения. Ей-богу, эти слова казались самыми желанными на свете. Я, видя, как дрожит рука, аккуратно положила нож на место и выдохнула:
– Ананасы еще не созрели, зато в саду можно покормить белок… Боже мой, Степан Егорович, я едва не поседела!
– Простите, Лидия Гавриловна, простите… – он еще косился на нож, который только что был у меня в руке. – Я предупреждал Платона Алексеевича, что я всего лишь полицейский, простой сыщик, а все эти политические игрища… я так и знал, что все испорчу!
Должна признать, что сокрушался Кошкин совсем не зря. Но, слава богу, все разрешилось. У нас не так много времени, в конце концов.
– Так, значит, вы теперь в прямом подчинении у графа Шувалова? – констатировала я, снова оглядывая его с головы до ног.
– Я служу в Департаменте полиции, по правде сказать… – как будто смутился Кошкин. – И тем не менее подчиняюсь приказам Платона Алексеевича. Расследование поручено мне после его специальной записки моему прямому начальству. А вам разрешено вернуться в Петербург… – Кошкин при этих словах взглянул мне в глаза, понизил голос и как будто через силу добавил: – Ежели вы захотите. Платон Алексеевич оговорил, что вы можете остаться, если сочтете нужным.
Вот как… дядюшка позволяет остаться мне здесь, если я захочу. Я понимала, что это означает только одно – он сам не хочет, чтобы я уезжала, иначе бы он высказался совершенно однозначно. Вероятно, он считает, что я и впрямь полезна. Кошкин – хороший сыщик, он смог бы найти убийцу Балдинского, будь это обыкновенным уголовным преступлением, но здесь дело политическое. Связанное с разведкой, в которой Кошкин ничего не понимает, что он доказал только что, вовсе забыв о пароле.
Но дядя не сказал прямо, что хочет, чтобы я осталась. Вероятно, потому, что это действительно опасно и он сам толком не уверен, справлюсь ли я.
– Значит, Платон Алексеевич сказал вам, что выбор за мною?
Кошкин кивнул.
– В таком случае я остаюсь, – я улыбнулась как можно беззаботней.
А Кошкин, не удержавшись, вздохнул с облегчением:
– Я очень рад этому! Для меня большая честь работать с вами… снова. Признаться, в какой-то момент я испугался, что вы возьмете и откажетесь!
Я улыбалась ему и еще более уверилась, что поступаю правильно – Кошкин плохо представлял, куда и для чего его направил Платон Алексеевич. И еще подумала, что нужно все же переложить ампулу с цианидом из шкатулки в кошелек, поближе к себе. И еще – что если подробности этого разговора узнает Ильицкий, то я предпочту выпить этот цианид сразу, а не объясняться с ним.
– Относительно вчерашнего убийства у меня несколько версий, Степан Егорович… – Шел одиннадцатый час вечера, за окном окончательно стемнело, а мы с Кошкиным все еще совещались в кабинете Полесова. – Первая: застрелили все же Сорокина, скрывающегося под именем Балдинского. В этом случае нам нужно понять мотив и найти убийцу. Знал ли тот, что убил именно Сорокина? И было ли это убийство политическим, а не банальным сведением счетов? Если знал, то, возможно, он сумеет заменить нам Сорокина в дипломатических играх с Британией, а если не знал, то… задание провалено, а вся наша возня не имеет смысла.
– Но сперва нужно раскрыть убийство, а не делать скоропалительных выводов, так? – подбодрил меня Кошкин.
– Так, – согласилась я. – Тем более что есть вторая версия: что, напротив, Сорокин является убийцей Балдинского, который, допустим, раскрыл его, за что и поплатился жизнью.
Кошкин вдумчиво кивнул – пока я говорила, он быстро делал пометки в своем блокноте.
