– У тебя крайне скудный запас русских ругательств. Любой дурак распознает в тебе иностранку. Ты так и не впустишь меня?
– Еще чего! – я невольно разволновалась. – Уходи так же, как и пришел: это классная комната, сюда в любой момент могут войти.
– А если я сорвусь?
– Я всем скажу, что ты вор и хотел нас ограбить. И пальцем не пошевелю, чтобы вызволить тебя из тюрьмы.
– У тебя нет сердца.
– А у тебя совести, уходи!
Я действительно начала уже злиться: окно классной выходило во двор, и запросто могло случиться, что кто-то неспящий из дома напротив наблюдает сейчас нашу беседу. Чего Ильицкий добивается – чтобы на моей репутации камня на камне не осталось?!
Разозлившись на его самонадеянность, я в тот же миг захлопнула рамы, рискуя даже прищемить ему пальцы. И для верности еще задернула портьеры. Но и после этого, притаившись у окна, минуты полторы слушала, как он чуть слышно барабанит пальцем по стеклу, не желая уходить.
Лишь потом, когда все стихло окончательно, я решилась отодвинуть портьеру. И тотчас увидела на подоконнике за стеклом небольшую продолговатую коробку. Сердце мое дрогнуло. То ли нахлынувшая нежность тому виной, то ли простое любопытство, но я не устояла и вновь отворила окно. Потянулась к коробке – и тотчас была схвачена за руку.
Разумеется, это был Ильицкий, но все равно я охнула от неожиданности. А потом он резко притянул меня к себе – да так, что я по сей день не пойму, отчего мы не упали с высоты оба. И поцеловал.
– Извини, не удержался, – ответил он позже на мой укоризненный взгляд и теперь уже сам подал коробку. – Ты не хочешь открыть?
– Уже не очень… – солгала я, – подозреваю, что оттуда на меня выскочит что-то или кто-то. Уж больно твои шутки в духе шуток моих недорослей.
Ильицкий рассмеялся:
– Обещаю, что не выскочит. Тебе непременно понравится, я уверен.
А мне и правда было до смерти интересно, что там. Не став больше препираться, я приняла из его рук коробку и открыла.
– Тебе нравится? – Ильицкий, кажется, все-таки волновался.
Внутри на красной бархатной подложке притаились некие металлические приспособления, похожие одновременно на столовые приборы и на крючки для вязания – одни загнутые на конце, другие заостренные, третьи с зазубринами. Понять, для чего они нужны, я очень старалась, но не могла.
– А… что это? – спросила я совершенно искренне.
– Набор отмычек.
Я вновь взглянула на содержимое коробки, но уже другими глазами. Вспомнила, что такие инструменты упоминались в какой-то газетной статье про воров-взломщиков: я еще подумала тогда, что, наверное, ими куда сподручнее вскрывать замки, чем шпильками для волос. Но я и представить не могла, что у меня будет возможность хоть просто подержать их в руках.
– Так тебе нравится? – снова спросил Ильицкий.
– Женя… – выдохнула я почти с благоговением.
Но это лишь в первый миг, когда не смогла совладать с собою. А уже через мгновение я пришла в ужас от того, кем, должно быть, он меня считает, раз осмелился сделать такой подарок.
– По-твоему, это оригинально? – мне даже не пришлось изображать холод в голосе. – У русского дворянства принято дарить отмычки своим невестам?
– А здесь разве есть невесты? – делано изумился Ильицкий. – Ты ведь отказалась за меня выходить. Два раза.
– Отказалась. И подумай почему!
На этот раз я вовсе не заботилась о том, чтобы не прищемить ему пальцы – в гневе захлопнула рамы и задернула портьеру. Впрочем, все равно стояла у окна, покуда не убедилась, что он действительно ушел.
А на следующий день я уже жалела, что так грубо выставила Ильицкого вон. Чувствовала себя виноватой, и, наверное, именно оттого с самого утра настроение мое было отвратительным и я совершала ошибку за ошибкой…
Когда на уроке дети облили мое платье чернилами, нервы окончательно сдали, и я пошла на крайние меры – принцип divide et impera[19]. В правильности своего решения я в тот миг не сомневалась: с детьми давно нужно было что-то делать. Оставить без внимания вчерашнее происшествие – то, что они заперли меня в классной, – означало дать им carte blanche[20] на еще более отвратительные выходки.
Задания, которые я проверяла вчера, являлись сочинениями в виде четверостишья. Это пожелание Елены Сергеевны, которая была не очень-то в восторге от стремления всех троих сыновей стать военными и просила меня, чтобы я развивала их творческий потенциал. Она надеялась, что он у них есть.
Тему я выбрала самую невинную, которую могла, – природа во всем своем великолепии.
– Вы мне правда «excellemment»[21] поставили? – недоверчиво спросил Конни, открыв свою тетрадку.
– Правда, – ответила я с улыбкой, – мне очень понравилась аллегория в вашем стихотворении: представление весны в образе девочки. Есть несколько ошибок, но вы, месье Полесов, уже достаточно взрослый молодой человек – сможете сами найти их и исправить.
– Аллегория… – повторил восьмилетний Конни незнакомое слово, задумчиво глядя в тетрадь.
– А мое стихотворение вам тоже понравилось? – Никки поднял на меня взгляд боязливый, но полный надежды.
