– Очень, – я улыбнулась ему даже теплее, чем его брату, – у вас врожденное чувство рифмы, Никки: я знала, что написать стихотворение не составит для вас труда, и рада, что убедилась в этом. Я думаю, если бы вы развили свою мысль и дописали еще несколько строф, а потом зачитали бы стих вашей матушке – она была бы счастлива.
Близнецы, совершенно довольные, переглянулись, а Никки уже начал грызть кончик карандаша, кажется, выдумывая для стиха продолжение. Я не лукавила: его рифмы и правда были на удивление легкими, словно он и думал стихами.
– А мне вы за что поставили «assez bien»[22]? – Митрофанушка, перегнувшись через стол, заглядывал в тетрадь к младшему брату и хмурился. – У Конни даже «весна» через «и», ему и то «excellemment»!
– Зато у меня аллегория! – возразил Конни и, прося защиты, воззрился на меня.
– Серж, сядьте ровно и смотрите в свою тетрадь! – заговорила я куда холоднее. – И почему вы явились на занятия, не причесавшись? Мне отправить вас в ванную? Я поставила вам «assez bien», потому что первая часть вашего стихотворения списана у Пушкина, а во второй нет ни одной рифмы, ни даже здравой мысли. А фраза «Солнце крутится вокруг Земли»… простите, но она обнаруживает ваше полное незнание законов природы – а вам тринадцать лет, вам скоро поступать в гимназию!
– Двенадцать еще… – буркнул Митрофанушка и насупился.
– А у меня почему «mal»[23]? – без эмоций и даже без интереса – с одним только презрением в голосе – поинтересовалась Мари. – Тоже ошибки?
Про ошибки Мари я ничего сказать не могла.
Тему «Явления природы» я выбирала с таким расчетом, чтобы ни Демокрита, ни Эпикура, ни даже Маркса сюда нельзя было притянуть никоим образом. Хотя я точно знала, что Мари все равно припасет мне сюрприз. И не ошиблась.
– По-вашему, то, что вы написали, мадемуазель Полесова, можно назвать стихотворением?
– Вполне. Это хокку, японская поэзия. Ее еще называют хайку, но мне более по душе старое название, которое употреблял еще Мацуо Басё. – И добавила с видом неоспоримого превосходства: – Мацуо Басё – это известнейший японский поэт, ежели вам это имя не знакомо.
– Допустим, – невозмутимо отозвалась я, – но стихотворение написано японскими иероглифами – как, по-вашему, я должна его прочесть?
Мари хмыкнула свысока:
– Если ваших знаний недостаточно, чтобы обеспечить мое образование, это исключительно ваша беда, мадемуазель Тальянова. Евгений Иванович и вовсе сказал, что мне следует сменить наставницу – вы явно не соответствуете моим интеллектуальным запросам.
– Ах, Евгений Иванович сказал?! – Ручка с металлическим пером, которую я крутила в пальцах, в этот момент треснула и переломилась, выдав мое нервное напряжение. А Мари, отметив это, улыбнулась краешком рта.
Поверить не могу, что Ильицкий так со мной поступил… а я еще считала себя виноватой перед ним. Хотя с его стороны это довольно разумно: ежели Мари станет уговаривать маменьку сменить гувернантку, потому что я недостаточно образованна, то та рано или поздно согласится. А я потеряю место и вынуждена буду уехать.
Но хотя бы голосом я постаралась не выдать волнения:
– И все же напомню вам, мадемуазель Полесова, что у нас урок русской словесности. Объясните мне, какое отношение к русской словесности имеют японские иероглифы, которыми написано ваше хокку?!
– А какое отношение к русской словесности имеет ваш français[24] – ваши аллегории например, которыми вы через предложение сыплете?!
Мальчики с любопытством наблюдали за нами: кажется, авторитет в их глазах, заработанный в начале урока, я снова утратила – стараниями Мари.
– «Аллегория» – слово не французского происхождения, а греческого! – запальчиво начала я, но быстро сникла, поняв, что крыть на этот раз мне действительно нечем. Я сдалась: – Хорошо, Мари, я дам задание точнее: напишите стихотворение по-русски. Можете перевести это ваше хокку…
– Уже перевела. Переверните страницу.
Да что ж сегодня за день такой?… Я вспомнила, что вчера вечером хотела для очистки совести перевернуть страницу в тетради Мари, но именно в тот момент захихикали дети под дверью, и я отвлеклась. А потом мне стало вовсе не до ее иероглифов.
Сейчас мальчишки снова хихикали, покуда я, перевернув страницу, вчитывалась в стих.
Я перечитала три раза и подняла взгляд на Мари, которая смотрела на меня насупившись, но с затаенным вниманием. И снова опустила глаза на строчки. Признаться, я далеко не специалист в поэзии, тем более в русскоязычной: более всего мне по душе французы Беранже, Верлен, Рембо, а величайшим поэтом я считаю Гёте. Русских же – Пушкина, Баратынского, Тютчева – я пыталась читать как раз сейчас, когда в полной мере овладела языком, хотя до сих пор не уверена, что понимаю их достаточно. Но сама я стихов никогда не сочиняла и вовсе не могу сказать, что хоть сколько-нибудь разбираюсь в хорошей и плохой поэзии.
Но это хокку мне понравилось.
