Мы получили приказ перебросить бригаду генерала Максвелла. Согласно обычному порядку, бригада должна была занять позиции ночью, но дороги и коммуникации перед химическим заводом подвергались такому интенсивному обстрелу, что передвижение было невозможно без тяжелых потерь. Генерал Максвелл (V.C.) и самый доблестный командир, который впоследствии погиб, предложил нашей бригаде изменить порядок действий и попытаться оказать помощь днем. Это казалось опасной затеей, но доводы Максвелла были настолько здравыми, что я согласился. Мы перебрасывали людей парами, случайно и с небольшими интервалами, не вызывая подозрений у гуннов, и не только успешно справились с задачей, но и не потеряли ни одного человека. Это был хороший пример того, как самый смелый план оказывается самым безопасным, хотя во второй раз он, возможно, и не удался бы.
Однажды один из моих бойцов заметил, что в яме от снаряда за линией фронта что-то шевелится. Выбравшись наружу, он обнаружил немецкого солдата, который лежал там с момента последней атаки за два-три дня до этого. Он умирал от голода, и когда его привели в наши окопы, он съел шесть банок говядины и одиннадцать стаканов газированной воды - и выжил.
Дивизия была выведена из строя для очередной тренировки и откорма, на этот раз для Пашендейла. Нас пополнила 51-я дивизия, одна из лучших боевых дивизий во Франции. Немцы атаковали их в первую же ночь и вклинились в их ряды, но ни один из них не вышел.
Как раз в это время мы имели несчастье потерять генерала Лэмбтона. Он упал во время рубок и сломал себе шею, и, хотя выжил, больше не смог быть солдатом. Он великолепно справился с дивизией и поднял ее боевой дух на высочайшую степень. Другой гвардеец, генерал Мэтисон, сменил его, чтобы вовремя командовать нами в Пашендейле.
Пашендейл - тяжелое сражение, проходившее в самых изнурительных условиях войны. Был конец октября, но месяц выдался суровым и безжалостным, а вся страна представляла собой огромное море злокачественной грязи и воды. Окопы рушились, люди барахтались и тонули в грязи. Противник оказывал самое упорное сопротивление, и его оборона была усилена бетонными дотами, ощетинившимися пулеметами, смертельными для атакующей пехоты.
После нашей атаки мы были сильно потрепаны. Остатки двух батальонов были выведены из строя, и я получил неприятное задание провести еще одну атаку с бригадой, состоящей из нечетных батальонов.
Мой слуга, Холмс, последовал за мной на линию фронта, и когда он прибыл, я впервые увидел, что Холмс выглядит очень потрясенным. Оказалось, что рядом с ним разорвался снаряд, и он с ужасом потерял и мой примус, и мое одеяло.
Во время боя ко мне привели немецкого офицера. Мои люди обвинили его в том, что он стрелял в раненых. Когда я рассказал ему, в чем его обвиняют, на меня произвели большое впечатление его простое достоинство и спокойная манера поведения. Когда он сказал мне, что не способен на такой отвратительный поступок, я убедился, что он говорит правду. Я задал ему несколько уместных вопросов, на некоторые из которых он ответил, а затем предположил, что его люди переживают не лучшие времена. Его реакция меня порадовала, так как он ответил: "Точно так же, как и у вас, сэр". В этой беседе не было ничего особенного, и все же я навсегда запомнил этого молодого немца, потому что в нем чувствовалась искренность и доброта. После его ухода я обратился к своим людям и сказал им, что если бы они увидели, как он стреляет в раненых, то должны были бы убить его там и тогда. Я уверен, что они так бы и поступили, если бы в их обвинении была хоть капля правды.
В разгар боя один из моих людей напал на пулемет, который удерживал нас, и, добравшись до него, убил всех, кто его обслуживал. Рекомендовав его к награде V.C., которой он был удостоен и которую вполне заслужил, я спросил его о его поступке. К своему изумлению, я обнаружил, что он ничего не помнит об этом.
Несмотря на нашу импровизированную бригаду, мы провели довольно успешное сражение, и, выйдя из строя, мы встретили командующего армией, генерала сэра Хьюберта Гофа, который поздравил нас. Я был в восторге от него, да и гунны, наверное, тоже, хотя и приправленные ненавистью, ведь "Гофи" никогда не давал им покоя. Он был полон энергии, и жизненная сила сочилась из каждой поры, и хотя он неизменно давал нам тяжелые сражения, я чувствовал, что он всегда давал нам хорошую фору.
Подготовка к Камбрэ продолжалась, и нас отправили обратно на фронт Арраса в Монши-ле-Прё с приказом отвлечь внимание противника от района Камбрэ и вести наступление на нашем фронте. К сожалению, мы оказались слишком наступательными и нарвались на тяжелое возмездие.