Следующей моей остановкой был Париж. Наш военный атташе пригласил меня на обед в "Ритц", где я повидался с несколькими французскими друзьями. Все они были одинаково горьки и недовольны Британией за то, что она сдержала свое слово объявить войну Германии в случае вторжения в Польшу. Французы, со свойственным им реализмом, не понимали, почему мы согласились на союз с поляками, когда помочь им было географически невозможно. У французов сложилось впечатление, что если бы Британия не объявила войну, то поляки не стали бы воевать. Это было далеко от истины, но французы психологически не понимали польского менталитета, иначе они бы знали, что поляки будут сражаться за свою страну, если весь мир выступит против них.
После нескольких часов, проведенных в Париже, я полетел в Лондон, чувствуя себя довольно обеспокоенным отношением французов и задаваясь вопросом, что я найду в Англии.
Я сразу же отправился в военное министерство к генералу Айронсайду, который сменил лорда Горта на посту генерального прокурора.
В ответ я услышал замечание: "Ну! Ваши поляки мало что сделали". Я почувствовал, что замечание было преждевременным, и ответил: "Посмотрим, что сделают другие, сэр".
Никто, кто не был там, не мог представить, с чем столкнулись поляки. Немцы готовились к этой войне годами, и это был первый в мире опыт применения механизированной силы в гигантских масштабах. Это было вооруженной мощи Германии против веса человеческих тел, и если бы героизм мог спасти поляков, их история была бы совсем другой. В тот конкретный момент я не думал, что мы или какая-либо другая союзная страна может отказать им в похвале.
Я нанес еще несколько визитов в военное министерство, чтобы рассказать им все, что мог, о ходе кампании, и побеседовал с лордом Галифаксом в министерстве иностранных дел. Премьер-министр, мистер Невилл Чемберлен, пригласил меня на обед с лордом Хэнки и сэром Джоном Саймоном и очень хотел узнать, какой эффект произвели рейды с листовками! Мой ответ его не очень обрадовал.
Позже, в Англии, я узнал, что когда русские перешли границу на северо-востоке, они направились прямо в Манкевичи и Простынь. Мой слуга Джеймс и Мэтьюс, мой старый конюх, все еще были там. Русские спросили их, где я. Джеймс сказал, что я ушел на войну, и русские ответили, что если Джеймс говорит им неправду, то он должен знать, чего ожидать. Русские, да и многие поляки тоже, считали, что я живу в Простыне исключительно для того, чтобы шпионить. Но никто так и не сообщил мне, за чем я собираюсь шпионить на безлюдном болоте, населенном одними лишь птицами и зверями.
Поискав и не найдя меня, они обошлись с Джеймсом и Мэтьюсом вполне справедливо, проследили, чтобы их кормили и платили, и через несколько месяцев отправили их обратно в Англию.
Мои вещи были тщательно упакованы и, как говорят, отправлены в музей в Минске на хранение, но поскольку немцы сожгли музей в самом начале войны против России, это был последний раз, когда я о них слышал.
Хотя я не считаю, что человек должен быть привязан к своим вещам, ведь они так легко становятся его хозяином, я несколько раз переживал потерю своего оружия и старой одежды для стрельбы. Я смутно надеюсь, что какой-нибудь всемогущий комиссар не расхаживает в моей шубе.
Польская кампания, несмотря на горький привкус поражения, помогла мне осознать несколько новых веяний в военном деле. Первое - возможно, предчувствие - заключалось в том, что при скорости и мобильности механизированной войны попасть в плен будет очень легко. Второе - вновь обретенная мощь воздуха и устрашающая эффективность бомбардировок, хотя мы еще далеко не осознали всех их возможностей. Третье - понимание полного смысла этих странных слов "Пятая колонна".
Пятый колонист как враг был наиболее опасен; его можно было почувствовать, но не увидеть, а как личность он был отвратителен, поскольку обращался против своих и любил деньги или власть больше, чем свою честь. В том, что он - страшное оружие, с которым нужно всерьез считаться, мы убедились во всех странах, которые были захвачены. Пятая колонна была раковой опухолью, которая быстро распространялась и глубоко проедала сердце страны. Чудом мы избежали ее деятельности в Великобритании.
Глава 13. Несчастный норвежец