Фактически мы можем утверждать, что почти в каждом моменте своего отношения к кризису 1956 года в Венгрии Хрущев и его соратники действовали против собственных интересов и совершили три основные ошибки: (1) Они не обратили внимания на ожидания общества относительно более терпимой версии коммунизма, обещанной ХХ съездом КПСС, и слишком поздно приняли решение об отставке Ракоши, тогда как в Болгарии они без колебаний сместили Червенкова в апреле 1956 года. (2) Когда в середине июля Ракоши все-таки сняли с должности, его заменили не Яношем Кадаром или каким-то другим, менее известным, но приемлемым лидером, а Эрнё Герё, правой рукой Ракоши, в равной степени виновным в прошлых сталинских преступлениях и, следовательно, совершенно не подходящим для умиротворения общества. Известно, что он также работал на советский НКВД и отвечал за кровавое уничтожение некоммунистических политических противников во время гражданской войны в Испании. Кроме того, его характер казался еще более негативным, чем у Ракоси, так как из-за болезни желудка он никогда не улыбался. Поэтому, если его предшественник мог иногда играть роль веселого диктатора и производить впечатление даже на западных дипломатов, то Герё был просто суровым диктатором. Так что в действительности Советам удалось найти худший из возможных вариантов замены Ракоши.⁶⁴ Действительно, во время революции Хрущев признался на заседании президиума, что "мы с Микояном совершили ошибку, когда предложили Герё вместо Кадара. Мы попались на удочку Герё" (3) Наконец, решение о военном вмешательстве 23 октября означало, что у событий было только одно направление. Вопреки ожиданиям Кремля, быстрое советское вмешательство радикализировало массы до такой степени, что все шансы на политическое урегулирование были рассеяны. Кроме того, Советы невольно ввели венгерское общество в заблуждение своим методом вмешательства: изначально они намеревались умиротворить ситуацию демонстрацией силы, но на самом деле продемонстрированная ими военная сила была весьма ограниченной и неэффективной, тем более что советским войскам было приказано стрелять только в случае нападения на них. Такой "мягкий" вариант военного вмешательства мог показаться разумным с политической точки зрения, но стратегия вмешательства с человеческим лицом в итоге дала обратный эффект. Если бы Москва сразу же 24 октября восстановила порядок с помощью таких масштабных и радикальных военных действий, которые она собиралась предпринять 4 ноября, тем самым четко обозначив свою безоговорочную решимость сохранить коммунистическую систему любой ценой, революционные события 24 октября - 3 ноября, вероятно, не последовали бы.
Поэтому можно утверждать, что, как это ни парадоксально, Москва могла избежать революции в Венгрии двумя противоположными способами: применив доктрину Микояна и воздержавшись от использования советских войск для восстановления порядка, или начав подавляющее военное вторжение.
Вместо того чтобы выбрать один из этих двух рациональных вариантов, Хрущев и его соратники оказались в ловушке своего первоначального ошибочного решения. Теперь они пробовали сочетать военное и политическое решение, что революционная общественность восприняла как слабость и неуверенность. Это заблуждение, довольно часто встречающееся в ходе восстаний против диктатур, лишь еще больше радикализировало общество.
Первые успехи повстанческих отрядов в борьбе с плохо организованными советскими частями и постоянные уступки со стороны правительства Надь и Кремля в конце концов создали общую иллюзию, что революционная ситуация действительно имеет революционные возможности: необходимо лишь упорство, чтобы достичь даже конечной цели - парламентской демократии западного типа и полной независимости страны. Однако современное знание о намерениях советской власти ясно показывает, что судьба революции была предрешена еще до ее начала, к 22 октября. Семя окончательной катастрофы было посеяно в требовании свободных выборов, уже в одном из шестнадцати пунктов, составленных студентами Технического университета, и в течение нескольких дней стало всеобщим требованием, поскольку далее существовало только две возможности: либо общество вовремя поймет, что требование чрезмерно, и добровольно снизит свои требования до терпимого уровня - такое редко случается во время революции, что и делает ее революцией в первую очередь, либо те, кто осуществляет власть на практике, в данном случае Советы, решат положить конец неопределенности и применить силу, чтобы донести до восставших их ошибку в том, что они думали, что есть хоть какой-то шанс на коренные изменения.
