Как многие подозревали в то время, советские лидеры с самого начала вели серьезные дебаты по поводу венгерской ситуации. О серьезности ситуации, несомненно, говорит тот факт, что с 23 октября по 4 ноября Президиум заседал почти каждый день; главным вопросом было, в какой степени и каким образом они должны пойти на компромисс с правительством Имре Надь, чтобы оно смогло закрепить кризис таким образом, чтобы социальная система Венгрии и место страны в советском союзе остались неизменными. Поэтому они единодушно согласились с тем, что отделение Венгрии от социалистического блока просто немыслимо и должно быть предотвращено любой ценой.
Вероятно, наибольшим возможным компромиссом стало то, что 30 октября, как уже говорилось, было принято решение о том, что для мирного примирения будет целесообразнее вывести советские войска из Венгрии, если венгерское правительство сможет обеспечить необходимые условия. Это решение, однако, ни в коем случае не означало отказа Москвы от Венгрии, как полагают некоторые исследователи; на самом деле все было как раз наоборот.⁷⁰ Полный вывод советских войск был бы максимальной политической уступкой, на которую они были готовы пойти, при условии, что правительству Надь удастся (1) консолидировать ситуацию, сохранив коммунистическую систему, и (2) сохранить членство в советском блоке.
Более того, в записках Малина можно найти множество конкретных доказательств того, что вопрос о выводе войск рассматривался бы только при соблюдении этих двух условий: сохранения коммунистической системы и единства советского блока. Пока, пожалуй, достаточно упомянуть только два наиболее ярко сформулированных или документально подтвержденных мнения. Министр иностранных дел Шепилов объяснил свою поддержку единогласного решения Президиума 30 октября следующим образом: "С согласия правительства Венгрии мы готовы вывести войска. Нам еще долго придется вести борьбу с национал-коммунизмом". Характерно, что последствия сохранения статус-кво любой ценой в самых недвусмысленных выражениях изложил именно Микоян, который в остальном последовательно представлял наиболее либеральную точку зрения в руководстве на Венгрию: "Мы просто не можем допустить, чтобы Венгрия была удалена из нашего лагеря", - заявил он на заседании президиума 1 ноября, через день после принятия решения о необходимости интервенции, а тем временем пытался убедить остальных, что возможность политического решения еще не полностью исчезла и что следует подождать еще десять-пятнадцать дней до вторжения.
Таким образом, предполагаемым результатом советской уступки 30 октября было не согласие на реставрацию капиталистической системы, а закрепление ситуации, подобной польской, то есть согласие на создание реформированной коммунистической системы, проявление большей независимости внутри страны, но сохранение лояльности Москве и в рамках советского блока.
Ирония истории заключается в том, что если в начале венгерской революции, 23 октября, Микоян был единственным членом советского руководства, который рационально оценивал ситуацию, выступая за выжидательную тактику, то 1 ноября он показал, что был единственным, кто не смог понять (или признать), что события действительно вышли за пределы допустимого для Советского Союза. Сегодня ни у кого не вызывает сомнений, что к самому концу октября в стране развернулся необратимый переход к демократии, который неизбежно привел бы к полной ликвидации коммунистической диктатуры в короткие сроки без внешнего вмешательства. События 1-3 ноября только подтвердили эту оценку; не случайно на заседании Президиума 3 ноября сам Микоян предложил Яношу Кадару стать главой созданного в Москве контрправительства.
Таким образом, можно утверждать, что в записках Малина нет ни одного факта или информации, которые указывали бы на то, что советское руководство или кто-либо из его членов был бы готов принять изменения в Венгрии, которые все больше свидетельствовали об отказе от коммунистического режима и приходе к демократической системе. Если задуматься, то это не так уж и удивительно. Позвольте мне снова обратиться к общеизвестному факту: давно известно, что на острове Бриони в ночь со 2 на 3 ноября Тито, ведя переговоры с Хрущевым и Маленковым, согласился с советским планом интервенции для спасения коммунистического режима в Венгрии, а позже подтвердил свою позицию и публично. Нет сомнений, что на международной арене именно Тито был наиболее заинтересованным лидером в становлении национального коммунистического режима в Венгрии, что, очевидно, означало бы поддержку правительства Имре Надь. Поэтому, если, несмотря на свою изначально позитивную предвзятость и поддержку Надь, к началу ноября он тоже считал (справедливо), что коммунистическая диктатура в Венгрии находится в смертельной опасности, было бы очень странно, если бы советские лидеры, которые ранее под тяжестью кризиса соглашались на гораздо более скромные изменения в рамках системы, теперь демонстрировали отношение более снисходительное, чем югославское.
