Констанция была очень похожа на свою дочь, но казалась комичной. Розамунда напоминала классическую скульптуру, но Констанция походила на статую, не очень хорошую, не полностью пигмалионизированную. Кожа ее была гладкой, как мрамор, и ее спокойствие тоже; и казалось вероятным, что при любой внезапной катастрофе она просто опрокинется, не меняя своей царственной позы, и тогда нашим долгом будет не принести ей бренди и не растереть руки, а обратиться за помощью к сотрудникам какого-нибудь музея, владеющим оборудованием, которое сможет вернуть ее в вертикальное положение. Но сегодня она была не только комична, но и превосходно гармонировала с тихим серым утром, когда шла вдоль зеркальной реки, время от времени поднося «O» своей чашки к своим невозмутимым губам, пока ее крупная рука идеальной формы ровно держала «O» блюдца и ее широко раскрытые глаза медленно вращались из стороны в сторону. Когда я окликнула Констанцию, она поставила чашку обратно на блюдце и показала на окно спальни, которую делила с моей матерью.
– Твоя мама еще спит, – сказала она, когда я подошла. – Несомненно, ей становится лучше. – Мы прошли вместе несколько шагов, и Констанция снова отпила из чашки. – Она медленно приходит в себя после потери твоего отца. Первое дикое горе прошло, – произнесла она таким ровным тоном, что казалось, будто такого понятия, как горе, не существует, – но ей приходится бороться с тем, что длится гораздо дольше.
– С чем же? – с тревогой спросила я.
– Да ведь она скучает по тому, как твой папа возвращался из редакции и рассказывал ей, что произошло за день.
– Не может быть, чтобы это так много значило! – воскликнула я.
– Это очень много значит, – заявила Констанция. – Когда брак подходит к концу, будь то из-за смерти или другого несчастья, подобного тому, которое случилось с твоим папой, жена всегда огорчается, независимо от того, любила ли она своего мужа, как твоя мама, или нет. – Она ненадолго умолкла и задумалась, но примера не привела. – Потому что он больше не приносит ей новости, – заключила Констанция. Она снова поднесла чашку к губам и, похоже, забыла о моем присутствии.
Мы шли вниз по течению, она погрузилась в свои размышления, а я вспомнила, что если маму бросил ее муж, то Констанция убегала от своего. Их страдания были не напрасны, потому что я теперь знала слишком много, чтобы когда-нибудь обзавестись мужем. Река была затянута рваными туманами, которые клочьями и обрывками плыли по ее блестящей поверхности, не так быстро, как течение, скорее, в нашем темпе, а пробивающееся солнце над нами было бледным, как луна.
– Лето, – сказали мы друг другу, – почти закончилось.
– О, вон дядя Лен! – вдруг воскликнула Констанция. – Утром он обнаружил, что одна из наших лодок была плохо привязана и ее унесло течением, поэтому они с Томом отправились на ее поиски.
Две лодки только что обогнули изгиб реки, где темно-серые леса, четко очерченные на фоне бледно-серого неба, казалось, стояли сплошной стеной. Кабатчик-подручный сидел на веслах, почти невидимый в туманной дали; его лодка была всего лишь темной тенью, которая делала рывок, летела вперед, замедлялась и снова рвалась вперед. Дядя Лен стоял на корме своей лодки, приросший своим крепким животом к туману, которого луч солнца касался желтоватым серебром. Он загребал веслом, ведя свое судно так же быстро, как и другое, благодаря ловким движениям рук, столь же изящным, сколь грубым был он сам; и его ловкость казалась тайной, которой дядя Лен не мог бы поделиться, даже если бы захотел. Я много раз видела, как он делает такие движения. Разумеется, дядя Лен был цыганом.
– Беги скажи Милли и Лили, чтобы начали готовить ему завтрак, – сказала Констанция. – Я вышла, чтобы проследить, когда они появятся.
Я предупредила женщин на кухне и пошла по деревенской улице за его «Дэйли мэйл». Наше счастье вернулось в свою колею.
