– Есть еще одна Тартария, – объяснил Ричард Куин. – Это старое слово, которым раньше переводили Тартар.
– О нет, – мой голос снова упал до шепота. – Тартар был адом. Как ты мог сказать, что папа попал в ад!
– Нет, нет, я не говорил, что папа попал в ад. Но Тартар… – Он пошевелился и указал на лес на противоположном берегу, как будто это место находилось там. – Тартар не считался адом. Чтобы туда попасть, не обязательно было быть плохим. В Тартаре сидели сыновья титанов. Так написано в шестой песне «Энеиды». Вы в прошлом году ее проходили, не так ли? Ну, разве не помнишь? Сыновья титанов только и сделали, что разозлили богов тем, что были почти так же хороши, как они. Гнусный народ эти боги. Так или иначе, Тартар был частью подземного мира, а одна часть подземного мира ничуть не лучше другой. О, как я ненавижу смерть, – сказал брат, глядя за реку, – как я ненавижу смерть.
– Если уж нам дали жизнь, – заикаясь, проговорила Розамунда, – то должны были дать ее нам навсегда. – Я почувствовала, как за моей спиной его рука нашла ее руку.
– Но папина смерть была легкой, – сказал он мне. – В конце того дня в доме миссис Морпурго, когда вы все ушли вниз, а мистер Морпурго остался, чтобы помочь мне убрать книги, которые я листал на банкетке у окна, он сказал мне: «Не жалей отца, он совсем не страдал».
Теперь сомнений не осталось, и по моему лицу побежали слезы.
– Что нам делать? – спросила я, дрожа в объятиях брата.
– Как это что? То же, что и раньше, – ответил он.
– Я хочу разорвать мир на части, – сказала я.
– Если бы ты это сделала, то все равно бы его не нашла, – произнес брат, укачивая меня. – Папа ушел. Он просто не здесь. Весь мир – это место, где его нет. Завтра утром ты проснешься и подумаешь об этом, послезавтра проснешься и снова подумаешь об этом, и каждое утро это первым будет приходить тебе в голову. Пока не перестанет, а это само по себе мне не понравится. Но ты должна пережить это. Так что сейчас тебе надо сказать себе: «Это должно было случиться, он не мог жить вечно» – и все время это повторять. Скажи это, Роуз.
– Это должно было случиться, он не мог жить вечно, – произнесла я. – Это должно было случиться, он не мог жить вечно.
– Я бы все отдала, чтобы почувствовать то, что чувствуете вы, – сказала Розамунда. – Когда умрет мой отец, мне будет жаль его, как было бы жаль любого, кто умер. Но такого я не почувствую. У вас было то, чего никогда не было у меня.
– Но все, что у нас есть, – твое, – сказала я так великодушно, словно предлагала разделить не горе, – и папа считал тебя одной из нас. В самом конце, когда ему все надоели, он все-таки замечал тебя и Ричарда Куина. – Сейчас казалось таким естественным, что, спускаясь в подземный мир, отец должен был обернуться и посмотреть на этих двоих, которые были так прекрасны.
– Все равно, – пробормотала она, – он не был моим отцом.
– Но когда ему больше ничего не нравилось, ему нравилось играть с тобой в шахматы, – сказала я и умолкла, увидев отца таким, каким он был, когда открывал дверь в гостиную, держа в истощенной, запачканной чернилами руке длинную светлую перьевую ручку, и говорил голосом, уже звучавшим словно издалека, что ему не работается и он будет рад, если Розамунда сыграет с ним партию. Как он исхудал, скорбя о мире, который был к нему совершенно безразличен. – Как он умер? – поинтересовалась я.
– Я не спросил, – ответил Ричард Куин.
Я в изумлении уставилась на него. Казалось, он просто смотрел на текущую мимо реку; раздвоенная ветвь, вероятно, обломок ивы, покачивалась и ныряла в быстрине, словно выбирая путь.
– Он всегда прав, – вполголоса напомнила мне Розамунда.
