— И н-не просите… потому что я н-не хочу… ш-шапками меняться…
Пришлось Оксену чуть ли не насильно вырывать свою шапку из рук старосты. Хорошо, что еще целой осталась: ведь выворачивал ее наизнанку так, что аж сердце у Оксена сжималось!
Таня с Оксеном погостили еще день у отца Виталия, а на третий стали собираться домой. Уехали бы отсюда тихо-мирно, ласково распрощавшись, как подобает родственникам, так дернул нечистый Оксена вспомнить недобрым словом Федька и Олесю!
— Приехал, ославил, свел с ума девушку. Вот так отблагодарил за нашу хлеб-соль!..
Отец Виталий, осуждающе покачивая головой, поддержал Оксена. Что еще можно было ждать от этого проходимца, безбожника, который преждевременно свел в могилу отца, отрекся от веры Христовой?..
У Тани пылало лицо. Она не могла спокойно слушать, как поносили ее брата. Он был ей ближе, роднее, чем сестра Зина, которая сокрушенно опускает глаза, соглашаясь с мужем. Как же, ведь это говорит не кто-нибудь, а отец Виталий, священник Виталий, духовный пастырь Виталий — самый умный, самый святой во всем мире человек!
Она так же молчала, когда ее муж силой заставил Таню выйти замуж за нелюбимого человека. Не посмела и слова сказать в защиту сестры, отдав ее в жертву своему божку, точно так, как сейчас отдает Федька.
И Таня, когда отец Виталий сказал, что не может быть у людей счастья от нечестивого, не освященного богом брака, не выдержала, подняла на зятя глаза и звонко спросила:
— Почему не может? Почему?
Зина испуганно ахнула, пораженный Оксен застыл на месте.
— Потому, что они заповедь божью нарушили, — сурово объяснил отец Виталий. Он искренне удивился вопросу свояченицы. — Сказано ведь…
При этом Таня теряет самообладание. Перебивая отца Виталия, она вызывающе бросает ему прямо в лицо:
— А если они любят друг друга? Слышите: любят! Не могут друг без друга жить!..
— Но ведь бог, Таня, бо-ог! — стонет Оксен, стараясь вразумить жену.
— Бог?! Да разве бог может быть таким жестоким… чтобы карать людей за счастье? Не верю, что бог такой! Не верю!..
И залилась слезами. Она сердилась на себя за эти слезы, но уже не в силах была владеть собой. Единственное, что могла, — стучать по столу кулачком и без конца повторять:
— Не верю!.. Не верю!..
Отец Виталий, напуганный Таниным неожиданным взрывом, уговаривал ее, Зина подносила кружку с холодной водой, Оксен беспомощно топтался возле жены, но она все не могла успокоиться.
Во время прощания, хотя и старались шутить, все чувствовали себя как-то смущенно. Отец Виталий еще никогда не был таким внимательным и нежным со свояченицей: все острил и спрашивал, когда пригласит в кумовья. Зина заботливо укутывала сестру в кожух, чтобы, упаси бог, не простудилась в дороге, велела Оксену беречь Таню, следить, чтобы она не поднимала ничего тяжелого.
— А для чего мы тогда привезли в дом наймичку! — ответил Оксен и тоже стал подсовывать кожух под жену: посмотри, мол, какой я внимательный к жене! — Мы Таню бережем, никому не даем в обиду… Правда, Таня?
Таня сидела притихшая, виновато пряча худое лицо с выступившими темными пятнами в большой шерстяной платок. Она не желала ни отвечать на вопрос мужа, ни встречаться глазами со своими родственниками. Чувство стыда сливалось с досадой на этих людей, которые суетятся без надобности, произносят никому не нужные слова — отбывают надоевшую, уже давно набившую оскомину службу прощания. Хотелось лишь одного — поскорее выбраться отсюда.
Наконец обряд был завершен, отец Виталий поднял для благословения руку, Зина ткнула холодный нос в Танину щеку.
— Вы же приезжайте, не забывайте!
— Приезжайте и вы к нам! — отозвался Оксен, оборачиваясь. И уже к Тане: — Таня, ты хоть оглянись!
Таня обернулась, бледно улыбнулась, вяло махнула рукой.
Степь встретила их бесконечной снежной пеленой, сливавшейся на горизонте с низким, пепельным небом. Как обычно, плелась Мушка, на спусках переходя в галоп, и тогда комья сбитого снега ударяли в передок саней. Оксен откидывался назад, натягивал вожжи, сдерживая кобылу:
— Тш-ш-ш-ш…
Иногда с неба срывались плоские снежинки, долго раскачивались в застывшем воздухе, беззвучно ложились на землю — одна за другой, одна за другой, словно живые. Опускались Тане на кожух, неподвижно распластав сломанные крылышки. Таня долго смотрела на них, так долго, что глаза заболели, а когда, сомкнув веки, чтобы унять боль, снова раскрыла глаза, снежинок уже не было. То ли их сдуло порывом ветра, то ли, собравшись с силами, взмахнули крылышками и полетели вниз. Таня даже оглянулась, сожалея, что улетели эти печальные гостьи, которые прилетели неизвестно откуда и улетели неведомо куда. Но позади лежал только снег, посеревший от усталости, — попытайся их найти, отыскать! Тогда Таня снова закрыла глаза и задремала, убаюканная бесконечной дорогой.
