Проснулась только у своего двора, когда Оксен остановил Мушку и стал слезать с саней, чтобы открыть ворота. Короткий зимний день уже полнился тенями, свертывался в темный клубочек. Во дворе словно вымерли, даже Бровко не вылез из будки. Хата темнела окнами, там еще не зажигали свет. Сидели, наверное, в сумерках, ждали, пока совсем стемнеет, — экономили керосин. Разминая онемелые ноги, Оксен топтался возле Мушки — распрягал, выводил из оглобель. А Таня все сидела, скованная отвращением, вздрагивая при одной лишь мысли, что рано или поздно придется все-таки вылезать из саней, идти в хату.
Услышав Танины шаги, Христина вылетела навстречу «тетеньке». Широко открыла дверь, радостно воскликнула:
— Здравствуйте!
Суетилась вокруг хозяйки, стараясь помочь ей снять тяжелую зимнюю одежду.
— А мы вас ждали-ждали…
Весь вечер, пока не легли спать, она не отходила от Тани…
Спустя день Оксен собрался ехать на маслобойню, находившуюся в двадцати верстах от дома. Еще с вечера Таня приготовила тесто, чтобы успеть испечь хлеб: Оксен должен был выехать на рассвете. Боясь проспать, договорилась с Христиной, что кто первый проснется, тот и разбудит.
Проснулась перед рассветом. Христина белой свечой стояла над ней, слегка толкая в плечо:
— Тетенька, вставайте!
Таня вскочила с кровати и тут же схватилась за ее спинку: сильно забилось сердце, перед глазами замелькали черные мотыльки.
— Тетенька, что с вами?
— Ничего… Это так… сейчас пройдет…
Вяло улыбнулась, открыла глаза, посмотрела на часы, которые передвигали стрелкой по циферблату, сгребая в одну кучу минуты: пять часов! Проспали! Что же теперь скажет Оксен?
Быстро натянула старенькое, со вставленными по бокам клиньями, чтоб было просторнее, платье, кое-как собрала под платок волосы, вышла в кухню. И застыла на пороге. Запах горячего свежего хлеба ударил ей в лицо, повеяло теплом от жарко натопленной печи, от лежавших на столе пышных буханок. Пустая дежа довольной гостьей расселась в красном углу, отражая чистыми боками веселый свет лампы, висевшей на крючке возле окна. Пол подметен, только влажные пятна от разбрызганной веником воды видны на глиняном полу.
— Ну когда ты успела? — спросила растроганная и взволнованная Таня, обнимая и прижимая к себе Христину.
— А я, тетенька, и не ложилась!
…Через две недели Христина заболела.
Таня пыталась не нагружать девочку, перекладывала тяжелую работу на Алешку, а порой и сама делала за нее, но ходить стирать к реке она уже не могла. А тут, как назло, скопилась гора белья, и у мужчин не оказалось чистой смены. Таня было намекнула Оксену, чтобы нанял какую-нибудь женщину, но тот и слушать не хотел:
— А Христина тогда что будет делать?
А она, рада услужить, выскочила, как глупая кукушка:
— Я уже не раз стирала белье на реке, я умею!
— Вот видишь! — обрадовался Оксен, дружелюбно глядя на Христину. — Да она уже совсем девка, а ты все смотришь на нее как на ребенка!
Тогда Таня велела Христине брать на реку не все белье. Спешить некуда, не беда, если за день не успеет постирать.
Христина вернулась с реки в обледеневшей одежде. Свалила на скамью тяжелую охапку мокрого белья, торопливо стала раздеваться.
— А я, тетенька, упала в прорубь! Чуть было не утонула!
— Почему же ты домой не прибежала? — ахнула Таня.
— А я потом, когда стирала, согрелась… Вот только, когда возвращалась, немного озябла…
Таня быстро переодела Христину в сухую одежду, уложила на печь, в горячее просо. Вскипятила молока, достала меду, подала девочке, которая, оказавшись в тепле, зубом на зуб не могла попасть…
— Это… тетенька… холод из меня выходит…
— Вот заболеешь, будет тебе холод! — накричала на нее Таня, сердясь не столько на девочку, сколько на самое себя: надо было все-таки нанять женщину.
На следующий день Христина не слезла с печи. Ее лихорадило, болела голова, сухой кашель содрогал все тело.
— О-ой ты господи! — сокрушался Оксен. — Сляжет — что мы будем делать с ней? Тут тебе уже нянька нужна, а она надумала болеть!
Таня молча кипятила воду — заваривала липовый чай. Когда она с кружкой горячего чая вскарабкалась на лежанку, девочка с трудом приподняла над подушкой голову, с благодарностью посмотрела воспаленными глазами на Таню, прошептала сухими губами:
— Вы, тетенька, не печальтесь. Я завтра встану.
Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю Христина не встала. Температура, правда, спала, не лихорадило, но начали болеть уши, набрякли железки на шее и болели так, что к ним нельзя было прикоснуться. Христина сидела на печи с неестественно большой, покрытой теплым шерстяным платком головой, тихая, как мышонок, только ночью, во сне, тихонько стонала, хотя и убеждала потом «тетеньку», что ей легче, что у нее уже не болит и она вот-вот совсем поправится и возьмется за работу, «потому, что вы, тетенька, руки себе оборвали, ухаживая за мной!». Но, несмотря на все эти обещания, ей с каждым днем становилось все хуже.
