Готовила розовые ленты и все приданое по возможности розового цвета. Вычитывала женские имена, чтобы выбрать из них самое лучшее. И не могла даже допустить, даже думать не хотела, что родится сын! Может быть, потому, что боялась: сын, когда вырастет, будет похожим на Оксена…
И снова закачалась, поплыла в воздухе колыбель, баюкая продолжателя рода Ивасют. Тихонько поскрипывала, беззубо жаловалась на свой долгий век, плыла, как деревянная ладья, из ночи в ночь, изо дня в день, а над ней склонялась Таня, которую душила, угнетала, сковывала эта печальная хата с намерзшими, заснеженными небольшими окнами, низким потолком, тяжелой матицей, висевшей над головой огромным, во всю хату, крестом.
На шестую после родов ночь Таня почти не спала. Мир словно обезумел: невиданная доселе метель бушевала в полтавских степях, занося хутора, дороги и села.
Таня лежала и слушала, как содрогается вся хата от порывов ветра, как тонко и жалобно позванивают стекла, как стонет всей своей черной простуженной грудью дымовая труба. Лежала и никак не могла избавиться от четкого, почти зримого образа: посреди степи борется со смертью застигнутый бурей человек. Ведь нет ничего страшнее, чем буря в степи. Нигде не бывает так беспомощен одинокий человек, как в поле во время метели.
Вначале с тревожным шипением поползут по необозримому белому пространству тонкие змеи. Все быстрее и быстрее будут ползти они, ища нор, становясь все больше и больше, пока не двинутся огромные извивающиеся удавы, а следом за ними во сто кнутов примчится с дико развевающейся гривой властелин зимней степи — буран. Заметет, закружит, взвихрит, засеет, ослепит, смешает темноту со снегом, наполнит все пространство изодранными клочьями хаоса и швырнет в лицо!
И напрасно ты будешь искать глазами какое-нибудь жилище — ничего не увидишь! Зря будешь звать на помощь — не дозовешься! Не увидишь, хотя бы и стоял возле хаты, не услышишь, хотя бы звонили во все колокола. Только свист, свист, свист в ушах, да скрежет, да стон, да неистовый вой — и уже кажется тебе, что весь мир сорвался с цепи и летит в адскую пропасть!..
Только перед рассветом, когда буря начала утихать, Таня уснула.
Проснулась от необычной тишины. Солнечные зайчики прыгали по стенам, по потолку — комната как бы увеличилась, раздвинулись стены, поднялся потолок, она наполнилась отблеском погожего зимнего утра. Таня поднялась, пораженная этим чудом, которое свершилось, пока она спала, глубоко вздохнула раз, второй, освежая наболевшую грудь, потянулась к колыбели. Осторожно, боясь дохнуть, чтобы не разбудить ребенка, подтянула к себе деревянную колыбель и долго смотрела на маленького человечка.
У сонного ребенка было комичное и трогательное лицо; он тихо сопел маленьким, точно кнопка, носиком, шевелил светлыми, едва заметными бровями и красными, как у куклы, губами. И Тане захотелось поцеловать ребенка. Это желание внезапно овладело ею, и она, будучи не в силах заглушить его, побороть, порывисто схватила сына на руки, поцеловала в щечку, в лобик, в носик. И когда он, разбуженный, недовольно заплакал, открыв свои светлые, бездумные глазенки, Таня не выдержала и засмеялась.
Покормив ребенка, она наскоро оделась, набросила на себя кожух Оксена, вскочила в большие, мужские валенки и вышла во двор.
На пороге ее встретило ясное морозное утро. На безоблачном небе светило огромное солнце, вокруг отбеленным полотном лежал снег. Весь воздух был пронизан едва заметными, как слюда, снежинками, и каждая из них светилась своим цветом. Голубым, розовым, золотистым, бледно-зеленым. Невесомые, прозрачные, они свободно плавали вокруг — хрупкие зимние мотыльки, прилетевшие из каких-то сказочных стран.
Таня подставила руку — одна из снежинок щекотно упала на ее ладонь, взмахнув в последний раз радужными крылышками, и исчезла. Не растаяла даже, потому что не осталось никакого следа, а вся тотчас впиталась в Танину кожу и вот уже порхает внутри ее. И Таня еще раз засмеялась, возбужденно и весело.
Хлопнула дверь, послышались шаги — рядом вырос Иван. Таня, окинув его счастливым взглядом, способным все простить и забыть, сказала, показывая рукой впереди себя:
— Посмотри, какая красота!
Иван ничего не ответил. Поднес большой палец к носу, высморкался в снег и побрел в кладовую за лопатой — прочищать дорожки.
Но даже это не испортило настроение Тани. И когда Оксен перед обедом вошел в хату, он остановился на пороге, пораженный: Таня пела. Склонилась над сыном, качала колыбель и тихо напевала:
Оксена поразила в самое сердце эта простая песенка, которая родилась, наверное, вместе с первым ребенком на земле. Вся она была пронизана Таниной нежностью, наполнена Таниной лаской. Оксену еще показалось, что в колыбели лежит яркое зеркальце: как только колыбель проплывала мимо Тани, на ее лицо будто падал солнечный зайчик — на губах появлялась нежная улыбка, а глаза становились светлее и как бы увеличивались.
