Так отец Виталий переселился в помещение бывшей школы. В небольшой, обитый ветрами, омытый дождями домик, который сиротливо возвышался на голом выгоне, стыдливо надвигая на маленькие окошки черную соломенную стреху. Хорошо, что еще председатель великодушно разрешил взять с собой все свои пожитки, нажитые отцом Виталием на протяжении десятилетней службы.
Богомольные женщины побелили домик, заново утрамбовали вытоптанный десятками детских ног глиняный пол. Заплаканная Зина повесила было на маленькие окошки занавески, но отец Виталий велел снять их: и так свет едва проникает в тесную, набитую мебелью комнату с таким низким потолком, что рукой можно достать матицу.
Переселение происходило во время первых заморозков, по звонкой, скованной декабрем земле, а вскоре застонали, задули снежные вьюги, закружилась метель, засыпая беззащитную хату снегом до самой стрехи. Не раз приходилось отцу Виталию брать лопату и пробиваться сквозь сугробы, сквозь огромные снежные заносы, чтобы выйти на свет божий.
— И в церковь из-за этого опаздывает, — жаловалась Зина. — Люди ждут-пождут: где батюшка? — а он в это время, забыв о своем сане, расчищает лопатой снег…
— Ну, если бы только в этом было все горе! — улыбался отец Виталий.
— Вот видите, такой он всегда! — с упреком бросала Зина. — Ему садятся на голову, а он считает, что так и надо…
— Ах, как нехорошо, как нехорошо! — сочувственно произносит Оксен, представляя неимоверную картину — духовную особу с лопатой в руках. — Страшное время наступило для нашей святой церкви… Страшное…
Смотрит на отца Виталия так, словно ждет от него похвалы за его богоугодные слова. Сидит на стуле, рассматривает комнату, сокрушенно покачивает головой: «Боже, как ты мог допустить такое!»
Таня тоже сочувствует сестре, хотя и не совсем искренне: горе Зины кажется ей не таким уж страшным. «Боже, я бы все отдала, лишь бы вот так жить с любимым человеком! В самой худой хате, пускай и в нищете!..»
Но это — не для нее. Ее счастье навеки утрачено, ушло вместе с Олегом. Бродит где-то в сказочном мире это семейное счастье, которое должно было прийти и к ней, примеривает золотую туфельку другим счастливицам, давно забыв о серенькой Золушке из поповского дома. Но если бы оно и вернулось, заблудившись, к Тане, сейчас она сама спряталась бы от него, забившись в самый отдаленный уголок. Куда уж ей, с этими отекшими ногами!..
Именины отмечали на следующий день, в воскресенье. Не приглашали, как в прошлый раз, многочисленных гостей: негде было их и разместить. Пришел церковный староста, приехал батюшка из соседнего прихода вместе с матушкой, Таня и Оксен — вот и все гости. Помолившись, сели за стол. Староста, собираясь на именины, так щедро смазал свои волосы оливковым маслом, что оно даже стекало. Сидел благопристойно и благочинно, умиленно поглядывая на большую бутыль с наливкой и на пока что пустые рюмки.
И не выдержал, первый начал:
— Что же, выпьем за здоровьечко нашего дорогого именинника, чтобы ему жить еще сто и один год!
— А почему, Иван Петрович, сто да еще и один? — рассмеялся отец Виталий, наполняя рюмки.
— Чтобы допить все, что не выпьете, — серьезно объяснил староста, поднося рюмку к заранее раскрытому рту. Подул, причмокнул, крякнул, — не успела Таня и моргнуть, а староста уже поставил пустой сосуд на тарелку и заправлял длинный ус себе в рот: хорошая наливка, только кто ее такими наперстками пьет!
Справа от Тани сидел отец Диодорий — пожилой уже мужчина с пронзительными глазами, тонкими, недоверчиво поджатыми губами под длинным утиным носом, с редкими прилизанными волосами. Сквозь его редкую бородку просвечивала худая, длинная шея. Таня впервые видела отца Диодория, хотя не раз слышала о нем как о великом ревнителе православной веры, непоколебимом стороннике «единой и неделимой». Матушка, сидевшая рядом с ним, была какой-то безликой, лишенной выразительных черт, — какая-то униженность, растерянность, робость проявлялись в ее осторожных движениях, в испуганных взглядах, которые она время от времени бросала на мужа.
После того как закусили и выпили еще за супругу отца Виталия и за светлую память его умерших родителей, после того как староста удовлетворил свое любопытство — сколько таких рюмок будет в бутылке, если измерить? — завели разговор о переселении.
— Не понимаю вас, никак не понимаю! — осуждающе произнес отец Диодорий.
— Что тут непонятного? — с досадой спросил отец Виталий. Этот разговор, как видно, был неприятен ему, он нервно теребил уголок скатерти, а на осунувшихся щеках появились красные пятна. — Что же тут непонятного? Власти нужно было помещение, вот меня и переселили.
— Именно это и непонятно! — подчеркнуто произнес отец Диодорий и взмахнул перед собой широким рукавом, приглашая присутствующих в свидетели. — Ваше поведение непонятно. Без сопротивления капитулировали, не боролись, добровольно согласились…
— А как бы вы на моем месте поступили?
— О, я так просто не поддался бы! Меня голыми руками не взяли бы!
— А если бы все же выселили?
