Из года в год, изо дня в день шел в церковь, окрыленный этой непоколебимой верой. Шел как на праздник, нес вдохновенные слова. К пастве, которая, покорная в бозе, падала на колени в церкви, склонялась перед ним на улице, целовала его руку жаждущими божьей милости устами. Она покорно и самоотверженно следует за ним, духовным пастырем, божьим слугой, встречающим каждого при появлении в этом грешном мире и, дав имя, ведущим потом через всю жизнь, оберегая от греховных деяний, нечистых помыслов, небогоугодных поступков. Ведет до самой могилы, из рук в руки передавая душу новопреставленного раба божия ангелам-хранителям:
«Нате, держите, несите в чистилище и рай, я свой пастырский долг исполнил. Я оберегал ее как зеницу ока своего от соблазнов дьявола, утешал ее в горе, поддерживал во время невзгод и теперь возвращаю господу богу его покорную овцу, которую он в свое время дал мне для того, чтобы пасти на скудной травке земной жизни».
Но даже туда, в потустороннюю жизнь, простиралась власть духовных отцов. Ибо разве не поминали в церкви умерших, не возносили молитвы, умоляя всевышнего узреть всевидящим оком, принять душу, которая стремилась в рай?
Какая светская власть могла сравниться с духовной властью? Какой царь, какой император или кесарь мог бы похвалиться тем, что в его руках не только быстропреходящая, земная, но и вечная, после смерти, жизнь? Не было такой власти! Не было такого царя!
Теперь все это рушится. И не сплоченную отару верующих овец видит ныне отец Виталий перед собой, а отару, которая разбрелась, отбилась от рук, уже не прислушивается к его голосу. И не высокие, навеки поставленные стены, которыми ограждают веру от отступнических веяний, видит он теперь, а руины этих стен.
Отсюда и усталость, отсюда и нервозность, отсюда и болезненное беспокойство. Отсюда — растерянность.
Боялся даже самому себе признаться в том, что порой начинает терять веру в непоколебимость святой церкви. И не потому, что коммунисты насильно закрывают храмы, сбрасывают колокола и кресты. Знал: всякое действие вызывает противодействие, а всякое насилие — сопротивление. Другое беспокоило отца Виталия — молодежь. То будущее, то «завтра», утратив которое потеряешь все. А она все больше отходила от церкви, ее бунтарское сердце тянулось к сельскому клубу, к избам-читальням, кино и спектаклям, ко всему новому, что принесла с собой эта власть на село. Не утешало даже то, что атеизм пока что процветал только в городах. Если не бороться с ним, если не оказывать ему противодействие, он перебросится и в село. И тогда его шаткий островок окончательно захлестнет волна. А как бороться, что противопоставить ему — отец Виталий не знал. Понимал только, что по старинке действовать теперь нельзя: закоснелость, неповоротливость, консерватизм значительной части духовенства рано или поздно приведут веру на грань катастрофы. И отец Виталий страстно искал спасения…
Бессонная, полная тяжелых раздумий ночь привела к тому, что он пошел на собрание не уверенный в поддержке общины, к которой намеревался апеллировать.
Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы председатель комбеда, однорукий моряк, не оказался бы незаурядным дипломатом: увидев отца Виталия, он пригласил его в президиум. Под одобрительный гул богомольцев, которые тут же расступились, давая батюшке дорогу, отец Виталий вынужден был пройти к покрытому красной скатертью столу, занять место рядом с председателем. А он, хитрец, начал свою речь так:
— Вот мы с батюшкой посоветовались, посовещались и пришли к единому мнению, которое и выносим на ваше рассмотрение, товарищи-граждане…
Товарищи-граждане только рты разинули, только глаза пялили на батюшку, который сидел, низко опустив голову, и теребил на груди крест. Ему не хотелось даже глядеть на своего церковного старосту, который ерзал и громко кашлял, стараясь привлечь к себе внимание батюшки: «Что вы, отче, делаете? Да побойтесь бога, коль уж с нами не захотели посоветоваться!» Потому что, по словам моряка, получалось так, что батюшка сам напросился, чтобы его переселили в другое, намного худшее, помещение. Сам захотел, чтобы в церковном доме разместилась школа, где новые учительницы, стриженые комсомолки, которые не боятся ни бога ни черта, будут обучать сельских галчат, чтобы они отрекались от старого мира — не боялись ни попов, ни бога. Будут водить их в самые большие религиозные праздники мимо церкви, учить кричать прямо в лицо своим дедам и отцам:
«Да вы что, с ума сошли, батюшка?!» — в отчаянии взмахнул рукой церковный староста. Но напрасны были все его потуги: батюшка словно ослеп и все ниже наклонял свою голову, слушая веселую речь председателя, который расписывал крестьянам, как просторно будет их детишкам в новых классах. Тогда староста сердито плюнул и стал пробираться сквозь толпу в сени: не хотел видеть этого глумления.
