Тане оставалось только удивляться ненасытности мужа. Зачем? Для чего? Разве недостаточно десятин собственного поля? Заполнят и так закрома зерном доверху — хватит и себе, и скотине, и для продажи. Так, вишь, ему все мало, все не хватает…
На свет божий появился кошелек деда. Достал его Оксен со дна сундука, покрытый пылью, забытый, с запавшими боками, с потемневшим, покрытым ржавчиной ободком. Достал, стряхнул, вычистил, и кошелек снова стал хищно раскрывать свой широкий рот, полнеть да тяжелеть, принимая в ненасытную утробу серебряные рубли и полтинники молодой Советской власти. И не беда, что на этих деньгах вместо царя изображены такие, как Ганжа, с серпом и молотом и пятиконечной звездой. Деньги есть деньги, что бы на них ни изображали, кем бы они ни чеканились, неразборчивый кошелек Ивасюты испокон века не пренебрегал ими, какие бы они ни были.
Каждое воскресенье Оксен вытягивал из сундука кошелек, высыпал деньги на стол, на чистую скатерть, раскладывал серебряные монеты в разные столбики — полтинник к полтиннику, рубль к рублю. Серебристой пленкой затягивались в такие минуты его глаза, а у Ивана, который не сводил со стола глаз, лицо становилось хищным и жадным.
— Вот если, даст бог, власть еще больше одумается, — вслух мечтал Оксен, — да разрешат покупать земельку, мы тут как тут… мы и с деньгами.
Потом обратился к жене, которая убаюкивала сына:
— Вот видишь, Таня, как нам денежки достаются! Копеечка к копеечке, кровавыми мозолями… Недоешь, недопей, а сюда вбрось, сюда прибавь… Не то что те, — кивнул головой в сторону села. — Пропивают, прокучивают, а тогда твоим же добром тебе глаза колют… Готовы тебе горло перегрызть… Единственная надежда, что бог, — Оксен набожно возводит к иконам глаза, — защитит, не даст обидеть рабов своих верных…
Таня — ни слова. Склоняется над ребенком, делает вид, что ей некогда. Да и что ей говорить?
Она даже боится представить себе, что вот так будет делать и ее сын, когда вырастет. Вот так изо дня в день, с утра до вечера будет ходить впряженный в безрадостную, бесконечную работу лишь во имя того, чтобы потом выложить на стол и складывать в столбики холодные металлические кружочки. Да пропади она пропадом, вся эта работа, если она не приносит радости, а только беспокойство! Если она уводит от людей, а не приближает к ним! Ведь, к слову сказать, кто приходит к ним, кто их навещает? Разве что нищие.
Оксен их очень не любит, называет за глаза дармоедами. Но все же не осмеливается прогонять их со двора: в Евангелии ведь написано, что Иисус Христос назвал их своими братьями: «Не им, а мне даете милостыню». И Оксен, будто отрывая от собственного сердца, подает кусок хлеба, две-три картофелины, горсть пшеницы в подставленную суму. «А сума же! А сума!.. Где он взял столько полотна на такую суму?» И нищий, обманутый в своих ожиданиях, чаще всего вместо благодарности сердито сплевывал на землю и недовольный уходил со двора богача, отмахиваясь палкой от Бровка, который рвался на цепи, провожая непрошеного гостя.
Только одному из них и удавалось поживиться у Ивасют.
Был он высокий и страшный, без шапки, со взъерошенными волосами, лицо, заросшее густой бородой, виднелись только нос, лоб и треугольник щек под глазами, красный, с обожженной кожей. Глаза у него сурово поблескивали из-под лохматых бровей, борода ложилась на раскрытую грудь, а рот прятался под задымленными, прокуренными желтыми усищами. От него всегда несло крепким самосадом и немытым телом. Подходил этот нищий к двору, изо всех сил стучал крепкой дубовой палкой, громко требуя:
— Хозяин!
Если не бежали сразу открывать, приходил в ярость, брызгал слюной и так колотил палкой по воротам, что доски трещали.
— Хозяева! Уснули вы там, чтоб вам вовек не проснуться?!
Заходил в хату, останавливался у порога, не просил, а мрачно требовал:
— Дайте полбуханки!
Оксен отрезал полбуханки.
— Спаси бог, спаси бог… — скороговоркой говорил нищий и опускал подаяние в суму. — Дайте щепотку соли!
Оксен давал и соль…
— Спаси бог, спаси бог… Дайте еще пару яиц!
— Нет, — терял терпение Оксен.
— Дай бог, чтобы и не было! Дай бог, чтобы и не было!.. Дай пшеницы!
— Не уродила!
— Дай бог, чтобы и не уродила! Дай бог, чтобы и не уродила!
Попробуй такому не дать! Однажды Оксен, когда Иван отказал нищему, нагнал его уже за двором, едва уговорил принять от него буханку белого хлеба. А потом долго поносил сына. Как же, проклянет, а тогда и в самом деле не уродит! Бог прислушивается к нищим.
