— Хлопцы! — закричал тогда сын кузнеца, повернувшись к пастухам. — Вот крест святой, хлопцы, кто обзовет Гришу нехристем, тот будет иметь дело со мной.
Взял Гришу за руку, подвел его к костру, усадил рядом с собой, достал из тряпочки перетертый, высушенный солнцем конский кизяк, высохший кленовый листик.
— Хочешь, я тебя курить научу?..
Потом Исаак переехал в другое село, Гриша горько плакал, прощаясь со своим новым другом! Встречались они редко, — может, раз в год или два, — но ни расстояние, ни время не разбили зародившейся в детстве дружбы. Росли, мужали незаметно, постепенно приучались к делу: Гриша, помогая отцу, осваивал ремесло портного, Петро — кузнеца.
Эти будущие профессии накладывали свой отпечаток на них еще в годы юношества. Гриша рос сутулым, хилым, кончики пальцев становились у него как решето: с девяти лет отец стал учить его «гонять иглу». У Петра же была широкая, как кузнечные мехи, грудь, стальные, выпуклые мускулы и огрубевшая от жары, усыпанная следами от искр, затвердевшая на ладонях кожа, которая постепенно темнела, приобретала металлический отблеск, так что со временем уже трудно было разобрать, руку или кусок отполированного металла подает тебе человек.
«Хорошим портным будет Гриша, — не раз украдкой любовался своим сыном Исаак. — Вот если бы только поменьше читал. А то все книги и книги, не погуляет, не отдохнет, даже жалко смотреть!..»
«Хороший кузнец выйдет из Петра, ей-богу, хороший! — довольно покрякивал старый Арсен, глядя, как сын взял, словно играя, пудовый молот и занес его над головой: подставляйте, тятя, лемех! — Лишь бы только поскорее дурость выветрилась из головы…»
Друзья встречались редко, но уж когда сходились, то все время проводили вместе — водой не разольешь. Православный батюшка уже упрекал кузнеца за то, что его сын дружит с нехристем: смотрите, отобьется от рук, заведет его этот сын сатаны в какую-нибудь беду! А уважаемый ребе, встречая Исаака, указывал ему на то, что по опасной дороге пошел его сын: дружит с гоями, а эта дружба к добру не приведет! Уже и урядник вызывал насмерть перепуганного Исаака да все допрашивал, какие книги читает его сын да с кем водится.
— Смотри, Исаак, чтобы твой умник да не надумал чего-нибудь недозволенного. Того, что пахнет тюрьмой!
Исаак только вздрагивал, только ежился, стараясь занять как можно меньше места в суровых глазах урядника. Господин урядник, да что вы такое говорите? Чтобы его сын, его Гриша… Да он мухи не обидит, господин урядник!.. А вернувшись домой, лишь беспомощно вздыхал. Что с ним поделаешь, когда он уже не хочет слушать отца? Они уже играют в бунтовщиков, пока доиграются…
И доигрались!
В тысяча девятьсот шестом году, когда озверевшая черносотенная банда двинулась на квартал еврейской бедноты, когда над густой толпой, над иконами и портретами царя спиртовым перегаром повисло многоголосое «Боже, царя храни», Петро привел со своего села троих парней и, вооружившись огромными кольями, вместе с Григорием Гинзбургом и членами его вооруженной дружины, вместе с рабочими депо отправились навстречу незваным «гостям».
Вот тут и пригодилась Петру приобретенная в кузнице, влившаяся в него от молота железная сила. Не пощадил он ни кольев, ни чужих ребер. Не одному пустил дурную кровь, чтобы немного прояснилось в голове, да и попал вместе со своим другом в тюрьму «за подстрекательство к бунту и активное участие в беспорядках». И не миновать бы им царского суда и каторги, если бы они были немного постарше. А так вывели их из камеры после двухнедельной отсидки, накричали, запугали да и отпустили домой.
Вместе их призвали на военную службу, почти одновременно вернулись они с гражданской войны: Гинзбург — в уком, Петро Головань — помогать старику отцу в кузнице, а заодно и поднимать село на укрепление молодой Советской власти…
Вот к этому своему товарищу и поехал Гинзбург в легких укомовских розвальнях. Рассудил так: два кузнеца на одно, пускай даже и большое, село — не слишком ли жирно, Петр Арсентьевич? И известно ли тебе, старый мой дружище, что Ганжа уже и глаза проглядел, выглядывая кузнеца?
— А почему своего не уберегли?
Гинзбург рассказал и об этом.
— Надо еще у отца спросить. Пошли в хату, они как раз дома.
Отец Петра за эти годы сильно постарел: когда-то черная чуприна стала совсем седой, серебрились борода и усы. Он все чаще и чаще оставлял кузницу на сына, а сам проводил целые дни в саду: увлекся старик на старости лет садоводством. Вел переписку с известными садоводами, доставал черенки, собирал новые сорта яблок, груш, слив.
— Что же, — сказал старик, выслушав Гинзбурга. — Если так, я не против. Оно конечно, без кузнеца им хоть пропадай.
— Тем более что не навсегда пойдет туда Петро, — добавил Гинзбург. — Починит людям инвентарь и возвратится… Так я за тобой завтра заеду, — напомнил Гинзбург, садясь в сани. — Успеешь собраться?
— А что мне, бурлаку, собираться? — засмеялся Петро. — Инструмент в руки, мешок на плечи — и готов.
— Ну, будь здоров! Завтра после обеда заеду!
— Заезжай.
