— Да я больше его уже и не ставил. Бог с ним, с капканом!.. Я, Василь, этого вора и так поймаю. Я его выслежу!
Но как старик ни старался, вор оставался неуловимым. Дед даже похудел, почернел, ибо мало того, что его день и ночь грызла досада, так еще и Ганжа стал подтрунивать над ним. Каждое утро спрашивал:
— Ну что, дедушка, поймали?
«Ладно, Василь. Ладно. Дай срок, и мое сверху будет. А уж как поймаю, я с него, черта, с живого шкуру сдеру! Не выпущу до тех пор, пока он мне за все мои бессонные ночи не от-кричит!»
Вот такими мыслями о мщении тешил себя дед Хлипавка, готовя себе постель. Так он думал в то самое время, когда Ганжа шел по тихой, точно вымершей, улице села.
Плетни, хаты, амбары и сараи — все утопало в глубоких сугробах. Снег был всюду, даже висел на деревьях, на оголенных, почерневших ветвях, пушистыми белыми гнездами. И казалось, что во всех этих гнездах сидят какие-то странные белые птицы, сидят настороженно, безмолвно и смотрят на Ганжу холодными, жестокими глазами. Споткнешься, упадешь, будешь замерзать, будешь умирать — они даже не вздрогнут и не моргнут. Только тогда, когда ты застынешь, бесшумно слетят, взмахнув прозрачными крыльями, окружат тело, и оно сольется со снегом, так что ни разглядеть, ни отыскать его, а они, эти птицы, будут долбать ледяными клювами, выклевывая остатки жизни.
«Да, действительно «жметь»!» — двигая плечами, чтобы хоть немного согреться, думает Ганжа. Невольно ускоряет шаг, а у него над головой стынет небо. Пронизанное лютой стужей, покрытое звездной изморозью, оно будто тихонько потрескивает, и на нем яркими льдинками вспыхивают новые звезды.
«Вот мороз так мороз! — снова подумал Ганжа, ударяя себя по плечам. — Давно такого не было. Хотя бы сады не вымерзли. Снегу хоть и много, но, если будет так жать ночь-вторую, покалечит деревья… Но с хлебом все-таки будем, некуда деться этому снегу, весь в землю уйдет. Так что зря паниковали…»
Не без удовольствия вспомнил о том, как помог людям собрать озимое зерно и обменять его в соседней губернии на яровую пшеницу. Придет весна, растает снег, задымится паром согретая солнцем земля — ни один кусок вспаханного, подготовленного еще с осени поля не останется незасеянным. Будет хлеб у людей — будет и у государства!
Только несколько хозяев отважились посеять озимые хлеба. Среди них был и Протасий.
Приехал осенью на свое поле и принялся сеять.
— Протасий, что же ты делаешь? Весной не пахал, землю под паром не держал, стерню не лущил, земля пересохла, как камень, а теперь ее сохой ковыряешь да на ветер зерно сеешь!
— Не ваше дело! — оборачивался к советчикам каменной задницей Протасий. — Уходите отсюда и не мешайте, я уж как-нибудь и без вас обойдусь. Если бог по ниве походит, то и на камне уродит.
— Ну и человек! — плевались сердито люди. — Уродился же такой шалопут, создал бог да и нос высморкал!..
«Да, крепкий мороз», — старается отогнать от себя Ганжа невеселые мысли о Марте. Ведь нехорошо, совсем нехорошо получается с Мартой!
Сколько раз приходил к выводу: надо порвать эту связь. Сказать ей прямо, что так и не смог полюбить — не растаял тот холодок возле сердца, как он ни старался его согреть. Честно старался, сам беря себя за грудь, за душу: что тебе, сукин сын, еще не нравится? Чего тебе еще надо? Какую заморскую куклу ждешь? Слышишь ты, старый дурак, посеребренный сединой сорокалетний мужчина! Присмотрись к своим морщинам — какую девушку они очаруют? Посмотри на свои покалеченные пальцы — кто их, кроме Марты, вот так будет целовать? Олена?..
Оленка лежит в могиле, не поцелует, брат, не поцелует. Не пошевелит даже сотлевшими устами, хоть ты, сумасшедший, прячась от людей, приходишь иногда, в самые тяжелые для тебя минуты, в гости к ней. Садишься возле могилы, чтобы не заметили люди, и только Оленка могла бы увидеть, каким ты иногда бываешь несчастным и утомленным, как гаснут твои глаза и бессильно опускаются плечи. Но она лежит, молчаливая и немая, и теперь ей уже не до тебя. Ибо живому — живое, а мертвому — мертвое. Потому что никому не дано перешагнуть границу, которая отделяет жизнь от смерти. Да-а, глубоко припахал ее плуг, не засыплешь, не перебросишь через нее мост, разве только сам уйдешь следом за ней…
«Что же нам делать, Марта, с тобой? Как еще прижать тебя, чтобы растаял этот холодок, как целовать, чтобы зажглось мое сердце? Как это сделать, чтобы не только телом, но и душой слиться с тобой, потому что я сам этого хочу, бедная ты моя молодица!.. Эх, дела, дела! И потянуло же меня тогда прийти в гости да выпить самогонки, будь она трижды проклята!» — с запоздалым раскаянием думает Ганжа, идя к Марте. К Марте, которая запирается так, словно сотни мужиков рвутся к ней в дом, а она открывает дверь только одному. Только единственному, которого ждет с замиранием сердца, едва ненавистное ей солнце закатится за горизонт и унесет с собой угасающий день.
