Катись, катись да и не возвращайся вовек! Пускай вечно будет ночь. Пускай будет темень. Чтобы только звезды да месяц охраняли их сон, их страстные объятия. Но не успеет Марта нацеловаться, не успеет упиться любовью, как оно, это солнце, обойдя землю, выбирается из-за горизонта, выставляя свою глупую рожу, светит бесстыдными глазами прямо в окно.
Что тебе надо? Что ты тут забыло? Разве ты не видишь, кто лежит рядом со мной?
Закрывает милого всем телом, старается задержать остатки темной, согретой теплом их тел ночи, а оно выдергивает да выдергивает их своими загребущими руками. И нет уже Марте никакого спасения от солнца.
А когда Марта однажды принялась было завешивать окна на ночь, Василь сорвал рядно, бросил на скамью.
«Хочешь, чтобы завтра и обед проспали?»
«А если бы и проспали, Василек, если бы и проспали? Кому какое дело? Разве нельзя хотя бы раз полежать вволю, понежиться от души, поспать по-человечески, а не по-заячьи?..»
— Марта! Да ты оглохла, что ли? — уже сердито стучит в окно Ганжа, приплясывая на морозе.
Ой, батюшки! У задумавшейся Марты замирает сердце, темнеет в глазах. Она бросается к дверям. Нащупывает засов, дергает его в сторону с такой поспешностью, словно Василю по ту сторону двери угрожает смерть.
— Да заходи, заходи. — И еще в сенях обвилась вокруг, словно приросла, прикипела к нему.
— Взбесилась, что ли? — отбивался от нее Ганжа. — Дай хоть отдышаться!
— Где ты так долго был? — вроде и не слыша его слов, шепчет она, целуя его в шею, в подбородок, в жесткие, намерзшие усы; — Где?..
— Там, где и всегда… Да ты хоть в хату впустишь или так и будем щедровать в сенях до утра?
Только теперь опомнилась. Взяла его за руку, повела, как ребенка, за собой.
«И что за бешеная молодица! — удивлялся Ганжа, идя следом за Мартой. — Уже три года хожу к ней, а все никак не остынет!»
В хате было чисто, уютно, тепло. На столе лежали буханка хлеба и нож, возле них стояли две миски, а между ними жались друг к другу две деревянные покрашенные ложки — Марта купила их три года тому назад на ярмарке в Хороливке, уже после того, как сошлась с Василем. Тут же, на скамье в красном углу, где всегда должен сидеть хозяин, лежало чистое, вышитое красными петухами полотенце — вытирать руки и губы.
— Добрый вечер в хате, — негромко поздоровался Ганжа, снимая покрытую инеем шапку. — Дети уже спят?
— Спят. Они у меня, Василек, послушные, как вечер, так и на печь.
— Да знаю, что послушные…
Не торопясь, словно колеблясь, Ганжа снимал кожанку, а сам косился в сторону постели: покрыла ее Марта свеженькой простыней, положила две пуховые подушки да еще и одеяло подвернула, очевидно чтобы не терять времени. И так потянуло обычно спавшего на подшивках порыжевших газет, на скрипучих сельсоветовских столах Василя в эту чистую постель, что хоть сейчас ложись, не ожидая ужина!
Положил кожанку на скамью, не спеша сел за стол.
Марта мигом положила полотенце ему на колени, мигом метнулась к печи; постучала-побряцала — и уже пар поднимается над миской с борщом, щекочет ноздри неимоверно вкусным запахом.
— Немного выпьешь с мороза, Василек?
Стояла перед ним, держа в одной руке бутылку, а во второй рюмки.
— Не надо, — не хочет сегодня терять головы Ганжа. Да и с какой радости! — Так недолго, Марта, и спиться.
— Что же, не надо, так не надо, — покорно соглашается Марта.
Относит бутылку и ставит на полку, садится рядом с Василем так, чтобы все время касаться его плеча.
— Режь, Василек, хлеб, я еще добавлю борща.
Василь берет буханку и не спеша, так, чтобы не уронить на пол ни единой крошки, так, как учили его мать и отец, отрезает два куска, а Марта, словно завороженная, не спускает глаз с его руки.
— Как ты, Василек, хорошо режешь хлеб!..
Потом, когда была утолена первая жажда поцелуев, когда они лежали, утомленные, на смятой постели, когда хата погрузилась в темноту и стала будто покачиваться, Марта, опершись на локоть и наклонившись к Василю, который лежал, заложив руку под голову, тихо спрашивала:
— Ты любишь меня?
— Как тебе сказать, Марта…
Ганжа сел, достал цигарку, чиркнул спичкой.
Огненная точка то разгоралась, то гасла, покрываясь пеплом. Марта не сводила глаз с этого огонька, и, когда он угасал, она с трудом удерживалась, чтобы не подуть на него. Чтобы не угас, чтобы разгорелся веселым, ровным, светлым огнем, чтобы осветил всю хату да так и горел изо дня в день, из года в год.
Но вот Василь, затянувшись в последний раз, бросил цигарку на пол; падающей звездой пролетела она в темноте, вспыхнула в последний раз и погасла.
— Не знаю, что тебе, Марта, и сказать…
— Так зачем же ты ходишь ко мне?
— И этого не знаю, Марта… Наверное, и не надо ходить…
Марта больше ни о чем не спрашивает его. Уткнулась лицом в подушку, запустила в густые волосы пальцы, вздрагивает оголенными плечами, словно от холода.
— Ну, не надо так, Марта, — глухо говорит Ганжа и, чтобы хоть немного утешить, пробует погладить ее по голове.
Но Марта резким движением сбрасывает его руку, еще глубже зарывается в подушку, словно ищет в ней спасения.
