Гинзбург потянул вожжи, конь легко и весело вынес розвальни за село, на ровную степную дорогу. Звонко рвал копытами сбитый, утоптанный, спрессованный зимними морозами снег, а вокруг застыли, укрылись сугробами безграничные поля. Ветер морозил щеки Гинзбурга, холодил глаза так, что выступали слезы, щипал за нос, но он не ежился, не прятался в овчинный воротник тулупа, а, выпрямившись навстречу резкому, порывистому ветру, дышал полной грудью, и его застоявшаяся, отравленная затхлым воздухом кабинета кровь все быстрее и быстрее пульсировала в жилах.
Счастливый и радостный, Гинзбург смотрел на пламенеющий запад, который из последних сил удерживал на своей узкой и длинной ладони солнце, что огромным ртутным шаром старалось скатиться вниз, на глубокий снег, с каждой секундой приобретавший все более густую розовую окраску, а в ярах и буераках — синюю, и удовлетворенно думал, что, несмотря на засушливую осень, влаги достаточно и люди будут с хлебом. Ибо за годы детства, а потом и юношества Григорий научился уважать нелегкий труд земледельцев — всех этих крестьян, которые испокон века держат на своих плечах весь род людской, кормя его, поя и одевая, и которым, по злой иронии судьбы, отродясь не хватало места за многолюдным столом: робко присаживались они где-то в конце и благодарили бога за то, что хотя отсюда их не прогоняют.
«Хотя бы весна не подвела! Чтобы не сразу растаял снег, чтобы земля успела увлажниться — тогда будем с хлебом. — Гинзбург начал растирать нос, на ходу выскочил из саней, побежал рядом с ними, согреваясь. — Ну и мороз, черт подери! Такой зимы давно не было!..»…
— Да, на дворе мороз! — подтвердил Ганжа слова деда Хлипавки, что нынешняя зима не на шутку разгулялась: «Жметь и плакать не даеть!»
— Ты бы, Василь, хоть кожух достал, — жалостно кивает старик на ветхую кожанку, подбитую лихим ветром. — А то прыгаешь, как тот воробей, даже неприлично смотреть на тебя!
— Ничего, как-нибудь перепрыгаем, весна не за горами.
— Не за горами, не за горами… Только так недолго и душу отморозить. Вон у моего кума как было…
Но у Ганжи сейчас нет ни времени, ни желания слушать, что произошло с кумом деда. Надвигает на лоб шапку («Хорошо, хоть шапку достал. А то ходил бы в картузе — только ушами шевелил бы!») и, не глядя на старика, говорит:
— Я пошел.
— Бог в помощь! Кхи-кхи-кхи! — закашлялся старик, когда Ганжа окинул его таким взглядом, что кажется, душа в пятки ушла. «Вовкулак, настоящий вовкулак![2] Как вылупится — хочешь не хочешь, по нужде побежишь! О-хо-хо! — зевает Хлипавка и крестит широко разинутый рот. — И что за люди теперь повелись на свете? Чудные какие-то люди. Все бегают, все суетятся… Вишь, морозище какой, добрый хозяин и собаку во двор не выгонит, а он подался как оглашенный… И сказать бы, по какому-то серьезному делу. А то за семь верст киселя хлебать. Тьфу!..»
Старик плюет презрительно и начинает стелить постель. А мысли его вертятся все вокруг Ганжи, все вокруг него. Потому что, признаться, дед Хлипавка косо, очень косо смотрит на эту «незаконную связь». Пробовал было намекнуть Ганже, что нехорошо и перед людьми, и перед богом нехорошо… Так разве с ним поговоришь по-человечески? Разве поговоришь? Заорал так, что душа в пятки ушла…
Обидевшись, стал иначе докладывать председателю, когда в поздних сумерках тихонько стучала в окно эта вертихвостка. Прежде бочком заходил в кабинет, когда были там люди, таинственно подавал знак пальцем, шептал: «Василь, а иди-ка сюда!» — а теперь же просовывал голову в дверь, кричал, точно обращался к глухому:
— Василь, там к тебе мадама пришла!
— Какая мадама? — вытаращив глаза, спрашивает Ганжа.
— Да та, кому ты позапрошлой весной поле пахал! У сельсовета ждеть…
Василь, красный как вареный рак, выскакивает в сени, а крестьяне — кто закашляется, словно от густого дыма, кто начинает зубами мять усы: сразу догадывались, какая эта мадама вызывает председателя.
— Вы, дед, выбросьте из головы это противное слово да еще и каблуком придавите! — приказал потом Ганжа.
— Да я, Василек, что же… Это просто так, к слову пришлось… — И чтобы совсем замять вчерашний разговор, переключился на другое: — Вот что меня беспокоит, Василек…
— Что еще? — недовольным тоном спрашивает Василь, думая, что дед снова начнет намекать о Марте.
— Солому кто-то ворует.
— Какую солому?
— Да нашу же, сельсоветовскую! Которой мы топим… Как выйду утром, так вязанки и недосчитаюсь… Да и берет же бессовестно… Не подряд, а надергает из стога, раструсит ее — жалко глядеть. Чтоб его лихорадка так трясла!
— А вы поймайте.
— Да я пробовал. Я уже, Василь, и капкан ставил, когда ты в уезд ездил…
— Ну и что, попался?
— Да где там попался, когда я сам в капкан вскочил! Вышел вечером брать солому, а про капкан забыл… Вот ты смеешься, а я, считай, целый час караул кричал, весь голос сорвал. Капкан же этот для волков! Как схватил меня за ногу — думал, что калекой на всю жизнь останусь… Хорошо, что хоть в валенке был, а то и ногу бы отбило! До вечера прыгал, как заяц, все не мог на ногу стать…
— В следующий раз ходите осторожнее.
