— Ну как, товарищи, в этом году будет урожай?
— Да должен быть, если уродит…
— Если дожди пойдут, так оно известно…
— Земля слишком пересохла: легла под снег, как вытянутая из печи.
— Хотя и снегу до черта, а, не дай бог, солнце припечет с маху — вода сбежит. Не успеет и намокнуть как следует…
Гинзбург слушал прогнозы крестьян, и его не удивляли, не раздражали их уклончивые ответы. Потому что такая уж извечная крестьянская доля: трудиться и не знать, какие плоды принесет их большой труд. Не сожжет засуха, не выбьет град, не вымочит дождь, то, может, и исполнятся их робкие надежды. Так-то, товарищ секретарь…
— Что же, будем надеяться на хорошую погоду, — сказал Гинзбург. И громко обратился к Ганже, чтобы все слышали: — Ты рассказывал людям о конференции?
— Да собрание еще не успели провести, а так знакомил, — неторопливо ответил Ганжа.
— Товарищ секретарь, а как с земелькой? Снова перераспределять будем? — раздался нетерпеливый голос от порога.
Гинзбург повернулся в сторону говорившего:
— Это вы, товарищ, интересуетесь?
— Да, я, — поднялся со скамьи высокий, не старый еще мужчина с черными усами и густой бородой. — Оно, можно сказать, не одного меня это интересует.
Все притихли, и Гинзбург понял, что этот вопрос задали не случайно, лишь бы что-нибудь спросить у приезжего человека: он, очевидно, волновал многих.
— Что же, попробую ответить. Да вы садитесь, товарищ, в ногах правды нет! К чему, товарищи, приводит ежегодный передел земли? К обезличке? Не правда ли?.. Если вы заранее знаете, что в этом году будете сеять здесь, а на следующий год в другом месте, так зачем вам тогда эту землю удобрять, ухаживать за ней, вводить многополье, все равно ведь не будете пользоваться этим! Не так ли?.. Наверное, так… А к чему это ведет? К бесхозяйственности, хищной, варварской, скажем прямо, эксплуатации земли, к ее истощению, к снижению ежегодных урожаев… Так выгодно ли это для настоящих хозяев или нет?
— Правильно! — одобрительно воскликнул Микола Приходько; он слушал Гинзбурга с открытым ртом, все время кивая головой. — Пока землю не закрепят за каждым, толку не будет.
— Ну да, тебе хорошо кричать «правильно», Микола, когда у тебя двое детей всего и один сын! — возразил тот, что спрашивал. — Девку ты замуж выдашь, а все поле останется единственному сыну… А вот у меня три парубка, женить скоро… Да за ними еще двое на свои ноги становятся. Вырастут — всем, отец, дай, всем выдели клочок земли. А где я его в черта возьму, чтобы всем дать? Со спины вырежу?.. Вот и получится, Микола, что твой сынок будет иметь аж пять десятин земли, а моим и по десятине не достанется. Так скажи: справедливо это или несправедливо?
— Да что ты ко мне пристал? — рассердился Микола.
— А у твоего брата Ивана? — не унимался мужик. — Вот сейчас он зубы скалит, а вырастут его голопузые — волком завоет! Ну, скажи, Иван, куда ты определишь своих сыновей?
— А я знаю? Разве что в начальники…
— Тьфу! Вот несерьезный человек! Ты ему об иконах, а он тебе об арбузах! — Окинул осуждающим взглядом крестьян, которые начали смеяться, и обратился к Гинзбургу: — Вот вы, товарищ секретарь, растолкуйте нам: можно ли найти выход, чтобы не разводить нищих?
— Выход, товарищи крестьяне, есть, — поднялся Гинзбург. Наклонился вперед, оперся руками о дубовый, забрызганный чернилами стол. — Есть выход! Об этом я вам тоже скажу… А сейчас разрешите ответить товарищу… извините, не знаю вашей фамилии…
— Грицай, — подсказал Ганжа.
— Видите ли, товарищ Грицай, перераспределять землю больше не будем. Это категорически запрещено, потому что перераспределение земли не принесет ничего хорошего…
— А как же нам тогда быть?
— Остается единственный путь — коллективизация: общая земля и общий труд на общей ниве.
— Это что, под одним рядном спать, из одной миски хлебать? — выкрикнул кто-то из задних рядов.
Ганжа поднялся, строго посмотрел туда: а ну, кто там языком болтает? Выходи вперед, если уж ты такой нетерпеливый, и расскажи, от кого ты слышал эти кулацкие бредни! И крестьяне, которые было зашумели все сразу, постепенно стихли и снова повернулись к Гинзбургу.
— Товарищи, никто не будет принуждать вас вступать в коллективное хозяйство. И под одним рядном вповалку вам спать не придется… Сколько в вашем селе душ, товарищ Ганжа?
— Семьсот тридцать два человека.
— Какое же рядно нужно, чтобы всех ваших людей укрыть им? — спросил Гинзбург присутствующих. — Вот видите, вам смешно! Кулаки и их подголоски ничем не брезгают, чтобы скомпрометировать идею коллективизации. Запомните раз и навсегда, товарищи селяне: никто и никогда насильно не будет гнать вас в коммуны или коллективные хозяйства. Сама жизнь убедит вас, что трудящемуся селянину нет другого выхода, как объединиться в колхозы.
