«Эх, мужики вы мои, мужики! Вечные вы мои мозолистые руки, потрескавшиеся пятки! Угнетаемые с давних времен Антеи с детскими душами, серые, в упряжке, волы, которые не осознают своей силы. Сколько вы вскормили господ, сколько ничтожеств, сколько живого мусора несли на своих покорно согнутых шеях! Сосали вас разные пиявки, а вы даже не смели стряхнуть, не то чтобы раздавить их! Выдирали из ваших ртов самое вкусное, самое питательное — вы даже руки не протягивали, чтобы вернуть хотя бы частицу того, если не себе, так хотя бы своим детям. Били вас нагайками — вы только вздрагивали, как покорные, объезженные лошади… И как только вас не обзывали! И холопами, и смердами, и быдлом, и бессловесными голодранцами, и чернью. Кто из господ и их прислужников не издевался над вами! Каждый спешил друг перед другом вырвать кусок хлеба из вашего рта…
Нет теперь этой вечной нечисти. Отпали пиявки, отпали не по доброй воле. Сдуло господ и их прислужников, воют они ныне за границей, грызут с голоду локти. А вы и до сих пор никак не наберетесь смелости, все присматриваетесь да примериваетесь к новой жизни, к своей же рабоче-крестьянской власти, которая для того и родилась, чтобы вы в конце концов стали хозяевами на своем собственном поле. И не затем я приехал к вам, дорогие мои люди, чтобы сытно поесть или мягко поспать, ничего этого мне не надо! Приехал я для того, чтобы вместе с вами подумать, в чем ваше спасение, в чем ваша сила, по какому пути пойти…
Вы слышали историю о венике? О том умирающем отце, который, предвидя кончину, созвал к себе сыновей и велел им сломать сначала один отдельный прутик, а потом сотни прутиков, связанных вместе? Не я выдумал эту историю, родилась она среди вас! Так прислушивайтесь к этому мудрому отцу! Сотни лет призывает он вас объединиться, чтобы вместе трудиться…
А почему бы им и не прислушаться? — раздумывает Гинзбург, лежа, заложив руки под голову, в хате Володи, на Володиной постели, покрытой рядном, а сверху еще и шинелью — фронтовой одеждой покойного отца Володи. — Почему бы им и не прислушаться, ежели сама жизнь требует этого…»
Хата едва слышно всхлипывает, едва слышно причмокивает, как сонное дитя, — или это только так кажется Гинзбургу? На дворе высоко вверху стынет месяц, собирает на небе тонкие разорванные облака, натягивает их на себя, а они все сползают и сползают с него. И от этой молчаливой борьбы в хате становится то темней, то светлей и причудливые фиолетовые тени то выползают из-под стола и скамьи, то снова прячутся. Широкая, занимающая половину хаты печь дышит теплом, и вся она пропахла хлебом, пережженными капустными листьями, с горьковато-сладким привкусом соломенного пепла, легкого, как пух, который разлетается от малейшего дуновения. На печи все еще вертится Володя, ему тоже, наверное, не спится. И как только Гинзбург пошевелился, слегка откашлялся, с печи донесся осторожный шепот Володи:
— Товарищ секретарь, вы еще не спите?
— Не сплю. А что?
— Да не знаю, спрашивать вас или не спрашивать…
— Спрашивай, коль начал.
Володя зашуршал, подползая на край печи, высунул взъерошенную голову.
— Товарищ Гинзбург, а когда будет мировая революция?
И столько нетерпения в его голосе, что кажется — скажи Гинзбург, что еще не скоро, Володя не выдержит, тут же помрет.
— Видишь ли, Володя, не так легко ответить на этот вопрос.
— Так вы не знаете, когда будет мировая революция?
— Не знаю, Володя, — честно признался Гинзбург. — Здесь надо запастись терпением и ждать.
— Да, хорошо вам говорить, вы на гражданской были! — обиженно отвечает Володя, и истосковавшаяся по революционному подвигу душа его полнится мировой скорбью. — Вот так и дядька Василь: «Жди, — говорит, — успеешь еще навоеваться…» А я, можно сказать, еще ни одного буржуя не пристрелил. Не слышал, как и пули свистят.
— Лучше бы тебе и не слышать, Володя! — И, чтобы переменить тему разговора, Гинзбург поинтересовался: — А у тебя есть девушка?
Володя заерзал так, словно под него посыпали острых колючек. Посопел, потом нехотя ответил:
— Да есть…
— Как ее звать?
— Да-а Маруся…
— Маруся… Маруся… — словно привыкая к имени девушки, повторил Гинзбург. — Кто же она, Володя?
— Беднячка, — с чуть заметной гордостью ответил Володя. — Только родители у нее это…
— Что же родители, Володя?
— Да-а это… еще классово несознательные… В церковь учащают… И Марусе запрещают встречаться со мной. Говорят, что я черту душу продал…
— А Маруся?
— Да Маруся вроде ничего… Только еще поработать над ней надо, перековывать…
«Что же, перековывай, Володя, — улыбается про себя Гинзбург. — Это дело серьезное…»
— Товарищ Гинзбург, а вы женаты?
Гинзбург долго молчал. Потом коротко бросил:
— Не женат… Давай уже спать, Володя…
Володя еще немного повертелся и затих, — видимо, уснул. Спал и не знал, какую больную рану растравил этим своим вопросом.
