Возле сельсовета все еще стояли крестьяне, курили по последней, не торопились расходиться. Пропустив Володю, Гинзбурга и Ганжу, который решил проводить товарища Григория к Твердохлебу, двинулись за ними дружной гурьбой. Шли все, кому было по пути, а кому и нет: возможно, еще что-нибудь важное скажет товарищ секретарь!
Над ними висела скованная морозом, безмолвная ночь. К ледяному небу бледным пятаком примерз месяц, звезды рассеялись, словно рыбья чешуя, бросая холодные лучи. Воздух как бы сгустился, и было трудно дышать, а спрессованный снег пересыпался под ногами, точно песок. Село словно вымерло: все спряталось, спасаясь от мороза.
Но вот из дальнего конца села, нарушая тишину, донесся разбойничий свист, резкий, неистовый крик:
— Тю-у! Тю-у-у!.. Держи-и!.. Лови-и!..
— От чертовы парубки! — отозвался один из крестьян. — И носит же их нечистая сила до самого утра!
— Ворота и до сих пор дегтем мажут? — вспомнил Гинзбург свою молодость.
— Да сейчас еще почище шутки откалывают, — ответил тот же крестьянин.
А Иван, рад случаю почесать язык, протиснулся между Гинзбургом и Володей.
— Вы, товарищ секретарь, человек городской, так, видать, и не знаете, что наши парубки выделывают. Такое вытворяют, словно перед гибелью… Вот послушайте, до чего додумались. Гуляли на свадьбе у одного хозяина. Полная хата гостей набилась. Так они приперли под окно веялку и пустили полову в хату… Люди выбегали из хаты, как после молотьбы, — только зубы блестят! Чуть было не удушили гостей!
— Это не на меня напали! — пробасил кто-то из толпы. — Я бы им навеял!
— И чего ты, Юхим, на них нападаешь? — заступился Иван за парней. — Вроде у тебя во дворе нет парубков…
— Мой не такой. Я своего в руках держу!
— Держишь-то держишь, только как же это он Прибийковую девку ославил?
— Да он с ней ничего и не делал! — защищался уже Юхим. — Это все брехня. Вроде хлопец и поцеловать девку не волен…
— Поцеловать-то волен, да только как!.. А то после этих поцелуев Прися, когда идет, своих пальцев уже на ногах не видит… Так что готовься, Юхим, справлять вместе и свадьбу и крестины… А что же им, парубкам, остается делать? — продолжал Иван. — В нашем сельском клубе от скуки и мухи все подохли. Володя только о мировой революции и думает. У него уже голова опухла от этих мыслей…
— И неправда, и не опухла! — оскорбленно возразил Володя.
Но Приходька не так легко заткнуть за пояс.
— А что же ты тогда с нами делаешь? Как вечер, так и лекция, так и лекция… Про мировую революцию да про мировую революцию… «Володя, — просим его, — ты бы нам что-нибудь рассказал повеселее, потому что твоя мировая нам вот уже где сидит!» Дак разве Володю чем прошибешь! «Нечего, говорит, сейчас веселиться да скалить зубы, когда заграничный пролетариат в кандалах ходит! Сельский клуб — дело сурьезное…»
— Вы что, против лекций?
— Я не против, товарищ секретарь. Оно и лекция нужна, только в меру. А то — не чихни, не засмейся, сиди и не дышь! Мы, которые постарше, так еще ничего, мы терпим, а парубкам и девчатам и попеть хочется, и потанцевать… Оно ведь кровь молодая в жилах играет… Так где там! Володя запрещает танцевать в сельском клубе, говорит, что все это буржуазные пережитки. А петь разрешает только «Интернационал»…
— А вы, может, хотели бы «Галю»? — еще с бо́льшим возмущением ответил Володя.
— А хотя бы и «Галю»! Чем плохая песня?
— Тем, что ее наши классовые враги пели!
— Погоди, Володя, погоди, — решил вмешаться Гинзбург. — Так что это получается: отказаться от всех народных песен только потому, что их пели наши классовые враги? Так тогда давай и от воздуха заодно откажемся, ведь им тоже наши враги дышали. Да и до сих пор дышат! И от солнца, потому что оно врагам нашим светит!
— Вот-вот! — обрадовался поддержке Приходько. — Вот так оно и получается, товарищ секретарь. Ни попеть нашим детям, ни потанцевать в сельском клубе… Да и нам было бы веселее! А то выйдешь после Володиной лекции на улицу, стоишь и думаешь: хоть бы кто-нибудь умер или справил свадьбу — все-таки было бы веселей…
— Что, крестник, получил? — подтолкнул Гинзбург насупившегося Володю в бок. — И нечего, браток, хмуриться: получай, что заслужил! А работу сельского клуба надо решительно перестроить. Чтобы и песни в нем звучали и танцы и спектакли были. Вот скоро получим из Полтавы кинопередвижку — в первую очередь к вам пришлю…
— Во-во! Хоть вы ему, товарищ секретарь, укажите, если он нас не хочет слушать!..
Вот так за разговорами и не опомнились, как пришли к хате Володи. Мороз будто уменьшился, и воздух не так уже охлаждал грудь. Что значит быть среди людей! Среди своих, близких, понятных, с которыми в хорошую пору посмеяться, в лихую — погрустить, потому что, как говорят, на людях и смерть красна! На которых можно опереться и они не предадут тебя, не подведут, не оставят одного, если идешь к ним с открытым сердцем, с добрыми помыслами.
