— А вот так: взял да и сбежал. Как узнал, что тебя сюда несет, сразу вскочил в сани — только мы его и видели!
— Ты все шутишь, — недовольно заметила товарищ Ольга. — Пошли лучше в сельсовет.
Зашла в комнату, сморщила нос:
— Фу, накурили! А пыль какая!..
— Ты, может, сначала разденешься? — спросил Ганжа, сдерживая раздражение. «Ишь, какая чистюля! Посидела бы ты вот здесь да понюхала, чем люди пахнут!»
Ольга быстро сняла кожушок, шапку-ушанку, стала поправлять волосы, ища что-то глазами.
— У тебя зеркало есть?
— Мы больше в ведро заглядываем, — едко ответил Ганжа.
— Напрасно, — спокойно ответила Ольга. — Было бы зеркало, ты тогда бы, может, хотя бы через день брился. А то отрастил щетину — хоть жатку пускай!
Василь невольно взялся рукой за подбородок. «И собирался же побриться сегодня, но когда побреешься, если с раннего утра приперся за справкой Иван — собирается своего старшего в город учиться отправлять. А тут и Гинзбург. Посидели, поговорили да и не опомнились, как надо было идти…» Досадливо потерев колючий подбородок, Ганжа спросил:
— Надолго к нам?
Ольга приподняла брови, в ее больших серых глазах легкой тенью скользнула улыбка.
— А ты как бы хотел?
— Да, понимаешь, как раз сегодня отправляем в уезд подводу. Так можно было бы и тебя подвезти…
— Вот это мне нравится! — засмеялась Ольга, и лицо ее стало совсем юным, так что Ганжа не дал бы ей сейчас больше восемнадцати лет. — За что я тебя, товарищ Василь, люблю, так это за твою простоту: что на уме, то и на языке!
— Я тебя тоже люблю, — бросил Ганжа, и на его утомленном небритом лице отразилась обреченность.
— Вот и хорошо! — Ольга расстегнула старую полевую сумку, вытащила оттуда газеты. — Читал?
— Да читал…
— Вот этим пока что и займемся.
— А потом что будем делать? — с робкой надеждой («Авось к обеду и закончим!») поинтересовался Ганжа.
— А тогда?.. — Ольга немного подумала, закусив ровными белыми зубами нижнюю губу, затем взмахнула головой, отбрасывая светлые волосы, спадавшие ей на глаза. — А тогда, товарищ председатель, тогда проверим школу, как работают кружки по ликвидации неграмотности, поговорим с учителями…
«Сегодня не уедет! — совсем опечалился Ганжа. — И принесло же ее на мою голову! А все из-за Володьки, чтоб ему пусто было!»
— Так что, посылать за Ивасютихой?
— Лучше давай мы к ней поедем, — решила Ольга. — Надо же посмотреть, в каких условиях учились дети. Да и с детьми придется поговорить, расспросить, чему и как она их учила…
Спустя полчаса они выехали из сельсовета. Ганжа сам правил лошадью, Ольга сидела сбоку, а сзади, нахохлившись вороном, сидел Володя. Не хотел, очень не хотел ехать с ними, пока товарищ из укома не набросилась на него:
— Что же это получается, нашкодил — и в кусты? Вы сами разбирайтесь, а моя хата с краю?
— И совсем я не шкодил, а правду писал! — возразил Володька, загнанным зверьком глядя на совсем еще молодую женщину, которая прижала его между столом и стеной.
— Тогда тем более надо ехать! А ну-ка, собирайся, некогда тут торговаться!
И Володя вынужден был садиться в сани.
Ехал словно на убой. Не Ивасют он боялся, что ему Ивасюты? Классовый враг! Тут дело ясное, тут Володя непоколебим. А вот Ганна… Вдруг снова вздумает вцепиться в его комсомольскую чуприну, опозорит перед товарищем из уезда! Ведь ей что, она еще классово несознательная. Совсем, можно сказать, темный элемент!..
Сельсоветовский жеребец, застоявшись в тесном станке, весело катил сани, разбрызгивая на снег радужную пену. В бледном небе, окутавшись розовым туманом, стыло солнце, и было оно такое тусклое, что ни от коня, ни от саней почти не падала тень, а только какое-то подобие ее. Вокруг лежал снег, то слегка подсиненный синькой, то покрашенный в розовые тона, — бесконечные полотна, сотканные, выстиранные, отбеленные хозяйственной зимой и разостланные из края в край, от горизонта до горизонта. Придет весна, свернет все эти полотна в огромнейшие тюки, спрячет в разрисованные травами и цветами сундуки. Однажды проснутся люди и глазам своим не поверят: был снег — и нет снега! Только парит увлажненная земля, только струятся по ней ручейки и где-то в самых глубоких буераках и глухих ярах еще доживают считанные дни посеревшие от смертельной усталости, обведенные траурной рамкой из мокрого суглинка кучи слежавшегося снега.
А пока что даже не верится, что не так уж и долго до первого весеннего тепла: мороз — даже глаза слипаются, даже стынет душа!
Товарищ Ольга терпела-терпела, ежилась-ежилась, не выдержала, соскочила с саней, побежала рядом, держась одной рукой за поручень, чтобы не отстать.
— Что, ноги замерзли? — спросил Ганжа и натянул вожжи, сдерживая жеребца.
— Ничего, отойдут.
Ганжа посмотрел на стоптанные сапожки и покачал головой: «Где уж им, бедным ногам, отойти! Совсем, можно сказать, никудышная обувь!»
— Ты хоть бы валенки взяла, едучи сюда. Отморозишь ноги — Гинзбург меня без хлеба съест! Скажет, что умышленно заморозил… Да садись лучше в сани, скоро до хаты доедем. Там и отогреешься.
