«Эх, Володя, Володя! Ничего ты, Володя, еще не знаешь! Да и зачем тебе знать? Спи себе крепко, и пусть снится тебе мировая революция, классовые бои, в которых ты мечтаешь принять самое активное участие. А может, и Маруся… Что же, Маруся — это тоже неплохо, хотя она и не идет, разумеется, ни в какое сравнение с «мировой». Маруся — это тоже хорошо, очень хорошо, дорогой мой Володя, поверь мне — хорошо, так хорошо, что и я не хотел бы других снов. Но что же поделаешь, Володя, сны не приходят по заказу, не зависят от нашей воли, и, может быть, поэтому я так долго не могу сомкнуть глаз, хотя эта уютная хата, обняв меня своими руками, приласкав, все нашептывает: «Спи, спи, спи…»
Только не таких рук жаждет сердце товарища Гинзбурга. Товарища Гинзбурга, секретаря укома, который по своей должности призван жить для людей, заботиться о людях, отдавать людям всего себя, всего, до последней капли. До последнего вздоха! До последнего биения его партийного сердца!
Поэтому и идут к товарищу Гинзбургу знакомые и незнакомые, поэтому и останавливают его, где только увидят: «Товарищ Гинзбург, помоги», «Товарищ Гинзбург, посоветуй…» А кто посоветует, кто поможет, кто посочувствует ему, не товарищу Гинзбургу, не секретарю укома, а просто Григорию, Грише, который вот лежит, все еще подложив под голову руки, да и выглядывает неизвестно что, да и прислушивается неизвестно к чему… Отец? Володя? Все эти люди, которые проводили его до этой хаты?..
Возможно, они и посочувствовали бы ему. Возможно, и так. Только Григорий не скажет им ни слова. Только они никогда и ни за что не узнают о том, что у секретаря укома тоже, может, есть сердце, что и секретарь укома тоже, может быть, иногда видит во сне не только совещания и конференции, но и тихие вечера, и мечтательные звезды, и чьи-то нежные глаза.
Товарищ Ольга…
Постой, а при чем тут она? Кем она приходится Гинзбургу, что спрашивать у нее совета, искать сочувствия?
Так в том-то и беда, что ни при чем!
Сам не мог понять, откуда все это взялось. Только чувствовал, что ему все больше и больше не хватало товарища Ольги. Ее серых серьезных глаз (Григорий никогда не думал, что серый цвет может быть таким прекрасным). Ее энергично сжатых губ, высокого светлого лба над задумчиво изогнутыми бровями. И короткой, как у задиристого мальчишки, прически. Не хватало товарища Ольги…
В последнее время он стал замечать то, на что прежде не обращал внимания. То несущественное, что никогда не интересовало его до встречи с Ольгой, те милые мелочи, которые дано замечать лишь влюбленным. Как она ходит. Как улыбается. Как пожимает руку, когда здоровается. И какие у нее маленькие ладони. Как время от времени она проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад. Как краснеют у нее щеки и загораются глаза, когда она чем-либо увлечена. И ее привычка входить в кабинет — открыть дверь так, чтобы ветер подул, быстро подходя к столу, энергично протягивая руку.
— Здравствуй, Григорий! Говори, зачем звал.
«Говори, зачем звал»… Легко ей спрашивать, глядеть на него своими серыми глазами, а он так терялся, что на миг забывал, зачем ее вызывал. (А может быть, и не было большой необходимости вызывать Ольгу? Не лукавит он сам с собой, товарищ секретарь укома, убеждая себя в том, что этот вопрос можно решить только в присутствии товарища Ольги?) И чтобы скрыть смущение, минутную растерянность, Гинзбург начинает озабоченно рыться в ящике письменного стола. Так и не найдя ничего, Гинзбург сухо произносил:
— Садись! Есть одно дело.
И только тогда, когда товарищ Ольга, попрощавшись, уходила, только тогда разрешал себе Гинзбург посмотреть на нее. Смотрел, словно завороженный, и очень боялся, что она вдруг обернется и все поймет…
С мыслями об Ольге и уснул товарищ Гинзбург. А проснувшись утром, не захотел еще на день оставаться в селе, хотя Ганжа и просил его. Знал, вот-вот приедет Ольга, и хотя ему очень хотелось увидеть ее, однако пересилил себя и отправился в соседнее село, где его уже поджидали люди: какая-то умная голова распорядилась, чтобы в сельскую потребительскую кооперацию принимали только членов комбеда!
И не успел, как это говорят, за ним и след остыть, не успел Ганжа проводить глазами легкие укомовские розвальни, как возле сельсовета появились еще одни сани и из них, не дожидаясь, пока остановятся, соскочила товарищ Ольга. Махнула рукой, крикнула вслед крестьянину, который ее подвозил по дороге, направилась к Ганже, стоявшему на крыльце, недовольно хмурясь. «Пропадет день из-за этой сатаны! Ишь как чешет, только снег разлетается во все стороны! Хоть бы замуж скорее выходила, может, хоть муж немного умерил бы ее пыл!.. Только где уж ему, бедняге, справиться с такой! Зануздает с первого же дня и будет кататься на нем!»
И, повеселев немного от этих мыслей, Ганжа спустился с крыльца, протянул руку:
— С приездом, товарищ!
— Здравствуйте, товарищ председатель! Рад гостям?
— Да как не радоваться! Я тебя, товарищ, как увижу, так все поджилки затрясутся — хоть сразу в пляс!
— А где Гинзбург?
— Сбежал.
— Как сбежал?
