— Попадется он мне в руки — проклянет тот час, когда его мать родила!
Вот и шел сегодня в уком, чтобы серьезно поговорить с Гинзбургом. Если до сего времени ничего не выяснили, пусть поручат это дело ему.
Гинзбурга в укоме он не застал.
— Поехали по селам, — прощебетала секретарша, приветливо улыбаясь Светличному. — А вы, товарищ, по какому делу?
— Дело у меня, барышня, весьма секретное. Не для таких хорошеньких ушей, как ваши.
Секретарша прыснула, надула губки, отвернулась, успев, однако, заглянуть в зеркальце. Федько же, козырнув на прощанье, сказал:
— Передайте, пожалуйста, Гинзбургу, что заходил Светличный.
И пошел в ГПУ.
Государственное политическое управление размещалось в большом купеческом доме, с круглыми по фасаду колоннами, с гранитными геркулесами и нимфами. Дом этот строился на века, не пожалел купец ни доброкачественного кирпича, ни звонких дубовых бревен, ни стопудовых гранитных глыб на фундамент, и поражал этот дом толстенными, как у древних крепостей, стенами, массивными, обитыми медью дверями, большими комнатами, такими просторными и высокими, что человек, оказавшийся в них, сразу становился маленьким, немощной козявкой.
Ляндер занял под кабинет самую большую комнату. От дверей до массивного стола тянулась ковровая дорожка. Возле этого стола стояли большие кожаные кресла, опираясь на львиные лапы. За столом, прячась в полумраке, восседал Ляндер. Лицо у него было суровое, глаза пронизывающие, губы недоверчиво поджатые. Это — для тех, кто является врагом мировой революции, Советской власти и рабочего класса. Для тех, что колеблются, сбиваются с пути, попадают в сети врага, слушают контрреволюционные сплетни и передают их из уха в ухо. А для друзей… О, для друзей Ляндер самый первейший друг, открытая душа, сердечный человек! Достаточно увидеть, как он встретил Светличного, чтобы убедиться в этом!
Обрадовался Федьку, как родному брату. Вышел из-за стола, протянул обе руки, приветливо улыбнулся, предупредительно поднял руку: знаю, все знаю и сочувствую всем сердцем твоему, товарищ, большому горю… И тут же выпрямился, грозно сдвинул брови, сурово блеснул глазами. Пусть Светличный не падает духом! Революционный меч покарает убийцу! В этом Светличный может полностью положиться на Ляндера!
В глазах у Федька вспыхнул нетерпеливый огонек.
— Тебе известно что-либо об убийце? Где он?
— Да, известно… Почти уверен, что это он, — произнес Ляндер. — Сегодня ночью мы будем его брать.
— Товарищ Ляндер, у меня к тебе большая просьба! — прижимает руки к груди Светличный. — Возьми и меня с собой!
— Что же, — подумав, соглашается Ляндер, — это можно. Приходи в десять вечера… Нет, лучше в одиннадцать… Где-то в это время мы и отправимся.
Светличный берет себя в руки. Достает портсигар, клацает крышкой.
— Куришь?
— Спасибо, у меня свои.
Закурив, спрашивает:
— Откуда ты о нем узнал?
Выражение лица у Ляндера становится таинственным. Он бы с охотой, с большой бы радостью ответил на этот вопрос, но есть вещи, о которых даже ему, Светличному, он не имеет права рассказывать…
— Понимаю! — говорит Светличный. — И у нас бывает такое… Тогда до вечера!
— До вечера.
Ляндер проводил гостя до порога — честь, которой удостаивается не каждый! — улыбнулся на прощанье. Потом, закрыв дверь, сел за стол, и улыбка сползла с его лица, как полинявшая занавеска. У него теперь озабоченный, даже недовольный вид, что-то тревожит его, одна и та же мысль назойливо сверлит мозг. Мысль о Гинзбурге. О Григории Гинзбурге, секретаре укома, своем единоплеменнике, который, однако, стал для него более страшным врагом, нежели все эти ханжи, вместе взятые. Да и какой он ему соплеменник! Ам-хаарец[3], представитель той черни, о которой отец Ляндера любил говорить, ссылаясь на талмуд: «Сказал Елизар: ам-хаарцу можно разодрать ноздри в день всепрощения, который совпадает с субботой. Сказали ему ученики его: учитель, говори — зарезать…»
Мудрые ученики, предусмотрительные ученики, только почему они в свое время не зарезали далекого пращура Гинзбурга? Не было бы у Ляндера вот этих забот, не боялся бы сейчас за свое будущее, за свою карьеру, которая так счастливо началась! Гинзбург в последнее время словно поклялся сжить его со света. На него уже не действуют ни горячие обещания, ни покаянные слова. Григорий косится на него с таким подозрением, будто он, Ляндер, и является самым главным врагом Советской власти, с которым надо прежде всего покончить.
«А может, он что-нибудь пронюхал об отце? — даже в холод бросило Ляндера. — Об этих его подпольных гешефтах, о которых даже я, его сын, только догадываюсь?..»
