И нас пожирает пламя полностью

Марлен перевела дыхание и, не подавая виду, что польщена, прошлась по комнате, как будто гуляя по тропинке возле заросшего парка, и гортанным голосом запела Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne und steht sie noch davor. Он замер: у фонаря, в сиянии волшебной сказки, ждала Лили Марлен. Сгущался сигаретный дым, будто взаправдашние грозовые тучи, и Ганс позвал, Лили Марлен… Та обернулась и в полумраке угадала, да, это он, и в восхищении произнесла, Ганс, я глазам не верю. Он подошел, их губы слились в исступленном поцелуе, и, оторвавшись от него, чтобы не задохнуться, она шепнула, я не сомневалась, что ты вернешься; я знала, нужно было только ждать, Ганс, чтобы ты пришел. И, глядя ей в глаза, Ганс сказал, какая ты красивая, Лили Марлен.

– Зачем ты зовешь меня Лили Марлен?

– Не знаю. Ты не хочешь, чтобы тебя так звали?

– Хочу. Но хватит и Лили.

На том и порешили, и снова целовались до бесконечности долго, даже, наверное, пропуская мимо ушей грубоватые насмешки умирающих от зависти товарищей Ганса. А может, и не слышно было ничего; они не могли бы разобрать ни звука, сосредоточив все чувства в непрестанном поцелуе.

– Чем дальше меня уносила судьба, – бормотал Ганс, немного отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза, – тем ближе ты была ко мне.

– А я каждый вечер ждала тебя здесь, под фонарем.

– Тебе было не страшно?

– Страшно? Чего же тут бояться?

– Жутко в потемках.

– Под фонарем всегда светло. И мотыльки со мной.

– Какие мотыльки?

– Сумеречные бабочки.

– Откуда ты взяла такое название?

– Слышала. Я деревенская.

– Я тоже. Но не знал…

– Любимый, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Конечно, говори.

– Я жду ребенка.

– Вот так штука.

Молчание настолько сгустилось, что крылья нескольких встревоженных насекомых опалило пламя фонаря.

– Что такое? – спросила Лили.

– Просто я… Как…

– Как здорово, правда?

– Да-да. Гм… Ты уверена?

– Совершенно уверена.

– И… это точно… от меня?

– Да как ты!.. – Внезапная вспышка гнева озарила лицо Лили, преобразив ее в королеву сумеречных бабочек. – За кого ты меня принимаешь?

– Нет-нет… Я хотел… То есть я не хотел… Откуда мне знать!

– Известно откуда, – ответила она сухо, даже сердито.

– Ведь мы один только раз… Один раз, правда?

– Сам думай. Я-то не забыла.

Ганс хорошенько присмотрелся к своей ненаглядной Лили Марлен и заметил, вот те на, сразу и не поймешь, чтó в ней не так. Может, располнела? Или постарела и усохла?

– Ты рад? – беспощадно приставала она.

– Рад до безумия. Но нам надо решить, что теперь делать.

– А что тут сделаешь?

– Пойдем отсюда, – попросил Ганс.

– Ко мне домой?

– К тебе, конечно. Ко мне нельзя, вдруг они там ищут меня, – пояснил Измаил. И в качестве аргумента добавил: – Мне что-то зябко.

– Хорошо, пойдем, – сказала Марлен.

Придя домой, они записали в тетрадке: ты знаешь немецкий язык; тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика.

– Моби Дика.

– Тебе виднее. А еще ты любишь книги. И ты не футболист.

– Да, ситуация тупиковая.

А Лили, вырвавшись из объятий Ганса, из круга света под фонарем, стремглав пустилась бежать по заросшему парку напротив казармы. В слезах проклиная предателя, она присела на скамью, где они с Гансом когда-то признались друг другу в любви. Уже стемнело, и, горько рыдая, трепеща с головы до ног, она не расслышала, как кто-то рядом спросил, что с тобой, девочка, что такое? – так бесконечна была ее печаль.

– Что с тобой, девочка? – снова раздался голос. – Что случилось? – продолжал он.