Стоило обуздать Силу, как жизнь началась почти добрая. Не дышал больше в спину брат Ансгар, готовый каждый миг перехватить пламя да запереть его в то, что спалить не жалко. Стало можно ходить почти где вздумается, вести разговоры с другими братьями, ловя на себе их завистливые взгляды. Сперва Алвару это нравилось, а потом он понял, что не стать ему одним из них. Братья смотрели не только с завистью, но и со страхом: помнили еще, как занимались тяжелые шторы в общей трапезной да как вспыхивали массивные двери в кельях. От этого было горько и тоскливо. Оттого-то Алвар уже по своей воле уходил в подземелья. Свитки не наносили обид. Позволяли говорить с собой, говорили сами, делясь вековой мудростью. Брат Сумиран, хоть и строг был, меры нет, да, видно, верил Алвару, позволял те свитки без счету брать, хотя одной искры хватило бы, чтобы вся мудрость пеплом на каменный пол осыпалась. Алвар о том помнил и воли себе никогда не давал.
Он жил наедине со своим Огнем, никого не впуская в свой мир. Братья, из тех, кто постарше, хвалились, что, мол, их Огонь людей на плохих и хороших делит: к кому тянется, а кого спалить желает, еле мочи хватает сдержать. Алвару в то поверить было трудно: его Огонь признавал лишь его. Всех остальных врагами видел да спалить желал. Оттого и приходилось даже во сне помнить, кто ты и что способен за один вдох натворить.
А потом это случилось. Алвар, помнится, в трапезной был, и, как назло, брат Ансгар рядом с ним присел, хотя обычно Алвар трапезничал в одиночку: братья по старой памяти старались лишний раз не приближаться к нему без нужды. Брат Ансгар Силы не страшился, оттого что умел Огонь остановить, а за провинности и вовсе вырвать, как говаривали. Алвар пытался вообразить, каково это, даже Ансгара спрашивал. Тот только улыбался в бороду и отвечал, мол, а ты набедокурь – и узнаешь. Алвар бедокурить не хотел, потому что даже думать не смел, как это – без Огня быть. Отчего-то казалось, что все тело разом застынет и он упадет замертво. Потому всегда и думал наперед, держал себя в руках, несмотря на то что иные в одиннадцать зим еще несмышленышами были. Но он-то был избранным.
Он как раз доедал свой обед, когда его Огонь вдруг дернулся и заметался в груди, точно тесно ему стало. Прежде так лишь по малолетству бывало, оттого Алвар не сразу понял, что это. Хлеб дожевал, с трудом проглотил и собирался было что-то брату Ансгару сказать, как увидел, что у того рукав рубахи дымиться начинает. Ансгар, даром что выглядел благодушно, тут же рукав зашептал, а Алвара за шкирку схватил так, что у того зубы клацнули.
– Ты что творишь, паршивец? По подземелью соскучился?
Алвар был бы и рад перестать, да Огонь в нем точно взбесился. На них уже братья оборачиваться стали, тишина в трапезной повисла, как в молельной. Алвар всю свою волю в кулак собрал и Огонь в себе усмирил. Брат Ансгар еще долго его шею не выпускал, пока не уверился, что беды не будет. Сразу из трапезной не ушли. Ансгар доедал свой обед, а Алвар жадно глотал воду и гадал, отчего Огонь в нем так дрожит, будто на волю хочет. И не спалить ведь хотел. Точно рвался куда. Но куда, Алвар понять не мог.
Ответ пришел тут же. Выходя из трапезной, Алвар почувствовал, что Огонь вновь рванул с такой силой, точно хотел его плоть разодрать. Но Алвар был готов – удержал, а заодно и посмотрел, куда так тянулась его стихия, да так и обмер. За крайним столом, низко склонившись над нетронутой едой, сидел тощий мальчишка. Алвар на пробу сделал шаг в его сторону, Огонь в ответ одобрительно загудел в груди. Да неужто?..
Он в изумлении уставился на мальчишку. Тот его не замечал: так и сидел, сгорбившись над тарелкой, – то ли слезы глотал, то ли дурно ему было. А Алвар тогда подумал, что пугаться рано, уж он-то со своей Силой договорится. Всегда ведь договаривался, усмирял… Откуда же ему было знать, что раз уж Сила кого признала, так это навек?
На другой день Алвар встал пораньше и направился к брату Ансгару: показать, что в уме он, бед не наделает. Брат Ансгар тому обрадовался, правда, не преминул расспросить, что вчера было да часто ли такое случается. Алвар что-то наврал, уверил, что не повторится то больше, и с чистой совестью отправился на службу.
Только недолго длилось его спокойствие. Чем ближе был молельный зал, тем сильнее дрожало в груди, и Огонь раскаленной лавой бежал по венам. Он всегда так делал, когда освободиться хотел. Оттого те, кто послабее, наружу его и выпускали, лишь бы не жгло так внутри. Алвар закусил губу и утер выступивший пот. Хотелось вернуться в келью и сказаться больным. Да только блажь это. Не болел он никогда. Разве что от плети, да и то следы вмиг затягивались, и не было их уже на второй день. Потому пришлось несколько раз вдохнуть, выдохнуть и напустить на себя равнодушный вид. Он не мог никому показать, что Огонь его не слушает. Не хотел больше сидеть взаперти да солнца седмицами не видеть.
