– Твоя мать была против того, чтобы баловать вас с Олли. Хотела убедиться, что вы не станете такими, как я. Материалистами. Тут я, наверное, подвел вас в последние годы, но, честно говоря, ты мало о чем просишь. – Теперь он улыбался и глазами. – Ты в точности такой, каким тебя хотела воспитать твоя мама. Серьезен не по годам. Ты такой с тех самых пор, как ее не стало.
Я сжал зубы. Не та тема, на которую хочется говорить в половине седьмого утра. На нее вообще не хочется говорить.
Во мне поднимала голову обида. Слова, которые не хотелось говорить, так и вертелись на кончике языка. На мгновение я закрыл глаза, а когда открыл, увидел то, чего никогда в полной мере не замечал прежде. От моего отца осталась одна только оболочка. Раньше я на него равнялся. Больше всего мне нравились те дни, когда он возвращался из командировок. Я переставал быть главным мужчиной в доме (а папа, уезжая в очередной раз, всегда наказывал мне исполнять эту роль). Как только отец переступал порог дома, он надышаться не мог на маму, ходил перед ней на задних лапках. Она постоянно краснела, а улыбка у нее была ярче солнца. По вечерам он устраивал рестлинг со мной и с Олли и позволял нам попозже лечь спать. Мы играли в футбол на заднем дворе. Потом он уезжал в очередную командировку, и жизнь возвращалась в нормальную колею.
А потом произошла автокатастрофа, и в нашей жизни не осталось ничего нормального.
Может, все эти события повлияли на отца куда больше, чем я думал. Впрочем, это не оправдывает его вечное отсутствие. Не оправдывает его решение забыть о собственных сыновьях. Мы с Олли росли сами по себе. Он дал нам крышу над головой, платил, чтобы в доме было чисто, а кладовая не пустовала, дарил нам дорогие машины и телефоны, открывал на наше имя кредитки с огромными суммами, но нам было нужно не это, особенно после маминой смерти.
Меж тем папа продолжал говорить, а я так старался отмахнуться от неприятных мыслей, что даже его не слышал. Оправился я только к концу его монолога.
– Олли сказал, ты такую хочешь, так что я установлю ее, пока вы в школе. Я подумал, что, может, и на матч останусь, а потом на неделю уеду в Китай.
Я нахмурился.
– Что тебе сказал Олли? Что я хочу? И ты останешься на матч?
– Новую игровую систему. Ты разве не ее хотел получить?
Я фыркнул, чувствуя, как отступает гнев. Сделал еще глоток кофе.
– Знаю, даже когда ты дома, ты не совсем тут, с нами, но даже ты уже должен был понять, что я ни за что не захочу игровую систему в подарок на день рождения. Такое может захотеть Олли.
Папа покачал головой.
– Вот же поганец.
Я засмеялся, и на мгновение показалось, что все нормально. Что все
Олли с грохотом спустился вниз по лестнице. Он уже принял душ, надел школьную форму и явно был готов ехать.
– Кто поганец? – с порога спросил он, потом скользнул мимо нас с отцом, заглянул в холодильник, пытаясь найти что поесть. В итоге взял с полки с полуфабрикатами смузи.
– Ты, – хором откликнулись мы с папой.
Я подошел к брату и выхватил у него смузи. Олли возмущенно завопил, но я в ответ еще и подзатыльник ему отвесил.
– Спасибо за игровую систему. Я позабочусь, чтобы ты никогда ею не пользовался.
– Ой, да ладно! – заныл он, взмахнув руками. – Ты бы сказал, что на день рождения тебе ничего не надо, я же знаю. Ты уже четвертый год так делаешь. Зачем же пропадать такому прекрасному поводу?
Папа еще немного посидел с нами, послушал, как мы препираемся, а потом отправился на пробежку. Едва за ним закрылась дверь, Олли резко повернулся ко мне.
– Что с ним такое? Он никогда не заморачивается на наши дни рождения. Покупает какую-нибудь фигню в магазине и просит продавца упаковать в нарядную обертку.
Я пожал плечами и прикончил смузи.
– Не знаю. И мне, честно говоря, все равно.
По лицу Олли трудно было понять, о чем он думает, а потом он сказал:
– Ты иногда слишком строг к нему.
Я в ответ промолчал. Олли никогда так не злился на отца, как я. Он всегда был доброжелательным сыном, а я – черствым. Мы играли эти роли с тех самых пор, как умерла мама.
– Я слышал, он собирается на игру в пятницу.
Я снова пожал плечами. Мне ужасно хотелось прекратить этот разговор и больше никогда к нему не возвращаться.
Олли задумчиво провел рукой по волосам.
– Кажется, в последний раз он смотрел, как мы играем, еще до того как… – Он тяжело вздохнул и замолчал.
С маминой смерти прошло четыре года, а Олли до сих пор было трудно говорить об этом, да и мне иногда тоже. Четыре года – довольно долгий срок, но только не в вопросах жизни и смерти. Воспоминания о трагедии всплывали в голове в самый неподходящий момент, и от них до сих пор было больно.
