Я остановилась у двери, малодушно боясь ее отворить и встретиться с женой Радима. Сглотнув, подумала, что ей ведь наверняка рассказали о случившемся на берегу: что Радима ранило, а потом он, несмотря ни на что, вышел в море, чтобы нагнать корабль. Умом я понимала, что их мир живет по иным законам: Радим – воин и война – часть его жизни. Он не раз был ранен до этого. И выживал, и продолжал вновь и вновь поднимать оружие против врага. А сколько таких походов и таких стрел еще будет? Но понимала я это исключительно умом. Сердце же колотилось как сумасшедшее при одном воспоминании о ранении Радима, и я ничего не могла с этим поделать. Потому что сухое книжное «свистящие стрелы» (я усмехнулась, вспомнив, как же мне нравилось это выражение – была в нем какая-то музыкальность) вдруг воплотилось в жизнь. Сегодня я впервые увидела, как эта самая стрела вонзается в живого человека. И в одном я была совершенно уверена: мне хватило реалистичности. Повторения этого зрелища я точно не хочу.
Прислонившись к двери, я отчаянно старалась уловить интонации Златы и понять, взволнована ли она, расстроена ли. Но Злата говорила тихо, и что-либо различить было невозможно. Внезапно послышался голос Радима, и у меня в буквальном смысле от облегчения подкосились ноги. Я ухватилась за дверной косяк и несколько секунд пыталась просто прийти в себя. Он жив! Все хорошо! С ума тут с ними сойдешь!
Только когда сердце перестало трепыхаться в груди пойманной птицей, я распахнула дверь и замерла на пороге. Радим, живой, с виду невредимый, сидел на лавке у стены, вытянув левую ногу. Его лицо было серым от усталости, и в этот миг он казался гораздо старше, чем был на самом деле. Усталость словно заострила его черты, подчеркнув морщину между бровями и складки у рта. Увидев меня, он резко поднял голову и откинул волосы с лица. В карих глазах застыл вопрос и почему-то беспокойство. Сидевшая возле него Злата вскочила на ноги и бросилась ко мне.
– Как ты? – спросила она, мимолетно дотрагиваясь до моего лба ледяной ладонью.
– Я… хорошо, – непослушными губами прошептала я. – Радим?
Я всматривалась в лицо брата Всемилы, стараясь понять, чем закончился их выход в море, не задавая неуместных и глупых вопросов, ответы на которые настоящая Всемила должна была знать. В этот момент мне казалось кощунственным что-то утаивать, выдумывать… Словно эти чертовы стрелы вдруг разорвали паутину лжи, которой я так старательно опутала себя за эти дни. Радим молча протянул руку. Мозолистая ладонь, в которой с легкостью могли спрятаться обе мои руки, оказалась горячей. Вопреки всем мыслимым законам, это прикосновение моментально меня успокоило. Словно я и вправду была Всемилой и брат-защитник укрыл сейчас от всех бед.
– Руки-то ледяные, – проворчал Радим, разглядывая меня. – Испугалась?
– Я…
Я быстро оглянулась на Злату, напряженно смотревшую на меня. Она чуть качнула головой, давая понять, что про мое ранение ничего не сказала. И правильно сделала. До того ли Радиму сейчас? Я вдруг подумала, что глупости все это. Ну, ранило и ранило. Жива же. А остальное поправимо. Сказал бы мне кто еще месяц назад, что я буду вот так рассуждать, ни за что бы не поверила.
– Плечо твое как? – вместо ответа спросила я.
Радим посмотрел на меня как на неразумное дитя, да только рукой махнул. Я как завороженная уставилась на плечо Радима, будто могла увидеть рану под рубахой. Заметила, что он немного неловко прижимает левую руку к телу, но больше никаких признаков того, что его что-то беспокоит, не было. Не знай я о ранении, могла бы вообще ничего не заметить.
Злата подхватила на руки котенка, топтавшегося на коленях Радима, и принялась его гладить, прижав к себе. Громкое урчание неожиданно разрядило атмосферу. Я улыбнулась Радиму, стараясь отогнать слова, готовые сорваться с языка. Мне жутко хотелось сказать, что я очень испугалась за него и чтобы он больше не смел выходить вот так… неизвестно к кому. Ведь может случиться беда. А я не могу так. Я не вынесу, если с ним что-нибудь случится. Но я знала, что никогда не скажу ничего подобного, потому что это – его жизнь. И, коль скоро я оказалась здесь, я должна принять это как данность.
А еще я вдруг подумала: каково же Злате, Добронеге? Каково любой из свирских женщин из раза в раз оставаться за высокими бревенчатыми стенами, когда сердце там – на боевой лодье? И впервые в моем мозгу словосочетание «двухлетний поход на кваров» вдруг обрело совсем иной смысл. Два года! Ждать изо дня в день и ничего не знать. Ни единой весточки, ни единого знака. Только что сердце подскажет. И счастье, что кто-то, как Злата, дождался. А ведь… как там было? «От измотанных набегами родных берегов по княжескому указу отошли три дюжины лодий. Четыре лодьи были свирскими. Домой воротились две». Больше половины воинов воеводы Радимира не вернулись домой. Десятки вдов, осиротевших детей, матерей…
