А потом Всеслав что-то заметил, хоть и был Любим осторожен и спокоен. Это он умел. Его сызмальства слишком спокойным для ребенка считали. А уж с годами и подавно мало что могло выбить его из колеи. Ну, разве что была тьма в памяти, когда малой к Перуну отошел. Но это давно было, Любим верил, что позабыл.
А однажды Всеслав молвил:
— Князь, поговорить с тобой хочу. У меня здесь воинов полный город. Они одного слова моего слушаются, но тяжело мне уже их сдерживать. Охрана твоя всякий стыд потеряла. Не княжеских кровей они, чтобы в любой дом входить да девок наших брать. Образумь их, князь, пока беды не вышло.
Смотрел тогда Любим на Всеслава и думал о том, что впервые слышит такую долгую речь от него, да еще думал, кто ему узор на рубашке вышивал. Еще от матери осталась или уже жена пальцы иглой колола? Да еще думал, что Стремна здесь ревет почти как беспокойное море. Да о чем только не думал, чтобы гнев свой загасить. За все эти месяцы, в каждый свой приезд Любим ни разу не воспользовался своим княжеским правом, хотя мог войти в дом воеводы и взять ту, что ему по нраву. И не сделал бы ничего воевода, а коли бы попытался, так на то охрана у Любима есть. А чужой бы не вмешался в это, хотя бы и кулаки чесались, потому что древнее оно — право княжеское. А то, что его молодцы заскучали да разошлись в Свири… так они в той Свири больно частыми гостями стали. Двое вон даже жен себе взяли, а Всеслав смеет ему, Любиму, указывать! И стала накрывать пелена, как тогда, когда смотрел в застывшие глаза малого. В синие-синие. Почти такие же, как ее. Попробовал успокоиться тогда Любим, почти получилось, да увидел на воеводином запястье кожаный плетеный оберег и подумал снова о той, что его сделала, и вырвалось тогда злое:
— Прекратят, воевода. Только не обессудь, я вместо них правом княжеским воспользуюсь. Да в твой дом войду.
Застыл Всеслав, будто стужей его приморозило. И все смотрел безмолвно, только грудь под рубашкой ходуном ходила. А Любим ненавидел его в тот миг всей душой за то, что тот еще смеет думать, кого отдавать в жертву, ее или кучу безымянных девок. Смеет еще сомневаться в выборе, подлец! И когда уже князь сам едва не заорал в лицо воеводы “Как ты смеешь еще думать?!”, Всеслав ответил, с трудом разжимая зубы:
— Ее не получишь.
И ушел тогда князь с берега Стремны, а в голове колоколом звенело «ее не получишь». А черное, злое, уже застлало разум. Осталась только мысль о том, что ошибается воевода. Он — князь, и он все получит.
