Любим видел, что мамки свирские девок попрятали, точно и нет тех в городе. Только он со своими молодцами еще и треть города не посмотрит, как девки-то задними дворами да огородами сбегут. Запретное-то — оно слаще. А родительский ропот?.. Ну, так это испокон веков было. Любим и сам порой княжеским правом пользовался. Правда, редко так выпадало, чтобы там, где он бывал, находилась девка краше его Милонеги. Уж даже челядь судачила, мол, княжич молодой будто присох к жене. Даже отец головой качал. Да не присыхал Любим к Милонеге. Просто все равно ему было. Не ведал он отродясь, что за невидаль — любовь эта. Как знал с детства, что у него нареченная есть, так и забыл о том думать. Раз есть — то уже есть. Зачем еще искать-то? К тому же по душе пришлась Милонега. Не было всех тех выдумок, про какие гусляры поют, просто ладили они добром.
И думал Любим в тот день все о неважном. Даже не про кваров, не про подати. Сначала все про щенков тех свирских да про оскаленную суку, а после почему-то про брата убитого.
А потом… Брат-то меньшой, несмотря на жизнь короткую, влюбиться успел. Да не полюбиться с девкой какой, а, как сам говорил, “взаправду”. Любим над ним до слез хохотал, пока тот в тайне своей признавался, все на дверь косясь, как бы отец не прознал. Куда там на всю жизнь влюбиться-то ему было в четырнадцать весен? Но ведь не обманулся постреленок. Так и вышло, что на всю жизнь. Через три седмицы после того разговора Любим ему грудь пробитую куском плаща своего перетягивал да шептал глупое. Все про любовь его курносую, что ждет-де, да не может он так ее подвести. А малой все пытался сложить в улыбку губы бескровные, да только глаза уже не на Любима смотрели — в небо. И вот вспомнил это Любим, когда захотел сына воеводиного поглядеть. Знал, что тот ненамного старше его Миролюба.
Всеслав заметно напрягся, но кликнул воинов. Правда, объяснил потом, что Радимка с коня свалился и зашибся немного. Посланные воины принесли мальчонку на руках. Кудрявый, черноглазый — точно на Миролюба похожий — с перевязанной худой ручонкой. Встал, неуклюже поклонился, поприветствовал, как полагалось. Хоть и видно было, что слезы еле сдерживает — стоять на зашибленных ногах больно. Но не заплакал. “Добрый воин будет”, — мельком подумал тогда Любим, а потом это случилось. Как его малой там говорил? “Как увидел ее, так дух вышибло”?
