Послышался крик Клода: «Пора! Хозяин идет!» Все заняли свои места на стульях и лавках, дожидаясь Хозяина. Сначала зашло больше десяти надзирателей, которые расположились у всех входов и выходов, а также в проходах шапито. Потом прошли Клод и Мишель Буайяр. За ними шел сам Пьер Сеньер. Он шел уверенно, держал взгляд прямо по курсу следования, не отвлекаясь ни на кого. Костюм его больше походил на императорское облачение. Длинный красный сюртук, отделанный золотом, такие же красные брюки и красный жилет, из кармана которого виднелась золотая цепь от часов. На руках его были бархатные черные перчатки, на безымянном пальце правой руки сверкал сапфир, вставленный в перстень. Вместо черной бабочки, как у Буайяра, Сеньер надел узорный шелковый галстук-пластрон, скрепленный золотой булавкой с бриллиантом на шляпке. Золотое пенсне его также украшено было золотой цепью, отходившей в верхний карман сюртука. Волосы его были приглажены, а седые борода с усами, казалось, и вовсе были накрахмалены, дабы не терять форму. Однако даже в такой торжественный момент ревматизм давал о себе знать, поэтому Сеньер опирался на резную трость, украшенную золотым набалдашником в виде еще не распустившегося цветка папоротника. Все делало его величайшим из живущих людей, делало даже выше людей – сверхчеловеком. Каждый его шаг, пусть и с опорой на трость, казался совершенным. Каждое движение рукой казалось судьбоносным. При его появлении все артисты, которым предстояло выступать на манеже, встали и с раболепием и опущенными глазами созерцали все великолепие, исходившее от него. Даже парфюм, с которым он явно переборщил, казался полностью идеальным и источал запах, сравнить который можно было бы только с запахом божьего нектара. Но одно единственное, одна крохотная деталь враз убивала все перечисленные достоинства его, приравнивая ко всем обычным людям, а, возможно, и ставивший его ниже их – его свирепый, дикий, почти животный, но в то же время практически безжизненный взгляд. Взгляд его рушил всю поэтическую картину, казалось, полностью сложившуюся и готовую для наслаждения ею. Будто взгляд медузы-горгоны, он поглощал все живое и тотчас отзывался на эту жизнь каменным бессердечием. Он, человек, достигший мировой славы, обожаемый всеми народами Европы, владеющий миллионным состоянием – всех ненавидел. Даже в тот момент, когда он, опираясь от невыносимой боли в ногах о трость, всей одеждой своей и всеми манерами своими хотел, а, может, и не хотел вовсе, показать, что он больше чем человек, он демонстрировал одним своим взглядом диаметрально противоположные качества, что он ниже человека. Омар, будучи единственным, кто не преклонился перед Хозяином, наконец, сумел разглядеть его падшие глаза. Они были серыми, как у слепца, совершенно бесчувственными, но в один миг могущими становиться зомбирующими, как будто глаза кобры, приманивающей жертву. Весь мир он видел своей жертвой, вот что понял Омар.
Дойдя до кулисных рам, Сеньер дал приказ начинать играть музыку, что тотчас было исполнено. Зазвучала торжественная музыка, загремели фанфары. Зал, заполненный до отказа, с сидящими на лесенках людьми, был настроен на грандиозное представление. Наконец, выждав подходящий момент, Сеньер вручил трость Буайяру и вышел на манеж под овации, достигавшие дьявольских масштабов. Поднявшись на круглый постамент посередине манежа, Пьер Сеньер несколько секунд специально наслаждался оглушительными аплодисментами. Наконец, он сам, легкими движениями рук успокоил зрителей и, опять выждав театральную паузу, обратился к гостям:
– Счастливые жители славного города Лиона! Сегодня, 19 декабря 1869 года, вас со скромным визитом посетил бродячий цирк «Парадиз»! Для вас мы приготовили удивительную программу! В честь наступающего праздника Рождества для вас и ваших детей мы решили изготовить подарки, в которые вложили всю свою любовь к вам! Спешим заверить вас, что цирк «Парадиз» собирается пробыть в вашем замечательном городе в течение почти двух недель, дабы почти каждый гражданин имел возможность получить заряд жизненной силы, а также смог насладиться выступлениями наших профессиональных артистов! Я, Пьер Сеньер, от всего сердца желаю вам приятного просмотра! Поддержите наших артистов!
На этом он кончил свою речь и под такой же ураган аплодисментов покинул манеж. Лишь только ему стоило повернуться спиной к публике, как его выражение лица приобрело полностью безразличный и отстраненный вид. Сеньер вырвал трость из рук Буайяра и спешно покинул Большое шапито.
Оркестр стал играть привычную для цирков музыку. На манеж же вышел Буайяр, непосредственный шпрехшталмейстер, которому и предстояло почти семь часов вести представления. Его зрители приветствовали уже не так резво, как Хозяина, однако ему и не нужно было таких оваций. Буайяр занял место, на котором минутой ранее стоял Сеньер и в привычной для ведущего манере обратился к публике: