Девушка схватила полотенца и таз, после чего выбежала на улицу. Моррейн же прикрепил иглу к шприцу и сложил все необходимые инструменты на стальной поднос. После этого он надел очки и подошел к кровати Густава. Около кровати стояла маленькая тумбочка, на которой, в свою очередь, стоял небольшой графин с водой. Алекс убрал графин и поставил поднос на его место.
– Что, падаль, теперь будешь в меня вливать? – саркастично спросил Густав.
Моррейн промолчал, аккуратно взяв руку Лорнау-старшего и еще более аккуратно расстегнув рукав его рубашки. Алекс смочил салфетку спиртом и обеззаразил область вокруг вены, в которую собирался колоть. Густав более ничего не говорил, лишь молча наблюдал за всеми действиями Алекса. Однако, когда Алекс взял громадный шприц и выпустил из него воздух, Густав почувствовал себя очень нехорошо. Он стал еще белее, руки затряслись, по лицу поступил холодный пот.
– Это морфин, – сказал Моррейн, заметив смятение в глазах Густава, – был сравнительно недавно выведен из опиума. Ученые говорят, что он гораздо эффективнее справляется со своей задачей.
– С какой задачей? Убивать людей?
– Облегчать боль, – сквозь зубы произнес Алекс, – не переживай, тебе станет намного легче. Не зря же я его достал из Германии. Все для того, чтобы помочь страдающему немцу, ха-ха!
Этот смех очень не понравился Густаву. Он понимал, что жить ему осталось недолго, однако явно не пару дней, а, как минимум, несколько месяцев, поскольку состояние его начало вновь стабилизироваться. И это новое средство Моррейна не внушало никакого доверия. Может, он просто это накручивал себе в голове, потому что боялся умереть слишком скоро. Может, это, как думалось Альфонсу и, с недавнего времени, Омару, очень сильно действовал опиум, к которому, несмотря на его отвратность, у Густава развилась настоящая зависимость, и переходом на морфин Алекс как раз-таки хотел зависимость эту извести. Последняя мысль показалась Густаву наиболее разумной, поэтому он решил сосредоточится именно на ней. Пускай Алекс и являлся в глазах Густава полнейшим ничтожеством и вором, его врачебные способности находились за гранью понимания Лорнау-старшего. Они могли ненавидеть друг друга, могли презирать, но никогда они не вспоминали про свою вражду, оказавшись в состоянии «врач—больной». Густав был практически беспомощен, его единственным оружием оставался язык. Но им он пока не спешил пользоваться, предпочитая выжидать.
– Знаешь, Густав, – произнес Алекс, начав медленно вводить морфин в вену, – для того, чтобы избавить человека с болями такой силы, как у тебя, требуется не больше 50 мг вещества. Если же превысить дозу в два раза, то человек начнет медленно ощущать это на себе.
Густав, до сего спокойно лежавший, начал неистово бегать глазами, будто что-то разыскивая. Чем больше морфина проникало в кровь, тем ярче выражалось беспокойное поведение Густава. Алекс продолжал:
– Это становится отчетливо заметно через несколько минут. Пока что у тебя лишь наблюдается возбуждение, что характерно для начального этапа передозировки. Если же превысить дозу в три раза, то вскоре начинается учащение дыхания, снижение общей температуры, небольшие судороги.
Густав, в точности со словами Алекса, начал учащенно дышать, руки и голова слегка потряхивались. Лорнау-старший смог, преодолев тяжелейшие усилия, посмотреть, как уже половина шприца, 150 мг, была пуста. Холодный липкий пот уже поступил по всему телу, говорить Густав уже не имел сил, только дрожал нижней челюстью, пытаясь приоткрыть рот, из которого обильно стекала слюна, а также единичными каплями стекала светлая кровь.
– Ну а если превысить максимально допустимую дозу в шесть раз, – холодно произнес Алекс, закончив вводить морфин, – то через семь минут наступает летальный исход.
Он положил шприц на поднос и стал наблюдать, посмотрев сперва на часы и отсчитав время. Через четыре минуты дыхание у Густава стало медленным и прерывистым, зрачки сильно сузились и не двигались. Он лежал с головой, повернутой в сторону к Моррейну, и с руками, сложенными на животе. Из глаз его текли слезы, но лицо его уже совершенно ничего не выражало. Жизнь стремительно покидала его. Разум его, продолжавший бороться за выживание, будто убеждал сам себя, что все здесь происходит не в настоящей жизни: «Как же такое может быть. Нет, нет, нет. Не может этого быть. Это все сон. Ведь сон же! Я не могу уйти! Не могу! Господи, Господи! Мне введено было лекарство, от которого мне полегчает, и я засну, а через несколько часов проснусь, и рядом будет моя Агнес, мило ухаживающая за мной, будут рядом мои дети, мой любимый брат. Мой брат…Альфонс, мой дорогой брат. Да, он будет рядом со мной».