Покончив с этим, Густав приобрел в дополнение к столу несколько серебряных канделябров, вернее, четыре жирандоли – с шестью рожками по окружности, украшенные превосходным хрусталем. Только после этого Лорнау-старший смог почувствовать себя свободно и удовлетворенно.
От семейного ужина семья Лорнау не отказывалась даже в самые трудные моменты – сказывалось авторитарное влияние Густава, не желавшего нарушать многолетнюю традицию. Выросший в окружении холодных баденских немцев, никогда не получавший настоящей родительской любви, вечно кому-то за что-то обязанный и вынужденный унижаться всю свою молодость ради благоа порой не самых близких людей, он, став после смерти отца от удушения подушкой главой большого семейства, оказался порабощен навязчивой идеей о единой и дружной семье, которая всегда и везде будет в полном составе, никогда не нарушит устоев, жить по которым комфортно было во многом одному только Густаву. Идея эта, отчасти благородная и разумная, была основана на целом спектре всевозможных комплексов, которыми страдал Лорнау-старший, и которые он всячески старался подавить, но на деле лишь потакал им. Отсюда и его запредельная страсть к роскоши, вышедшая даже за рамки сеньеровского приличия. Отсюда и желание иметь огромное количество абсолютно послушных детей, племянников, друзей и слуг. Отсюда же и его патологическая зависимость от алкоголя, табака и жирной пищи; ведь все это является отличным средством заглушения стресса и позволяет ненадолго забыть о комплексах. Даже подагру он считал за основание для гордости, постоянно напоминал, что это – королевская болезнь.
Только один человек полностью понимал Густава. Альфонс, младший брат, всегда видел в старшем человека искреннего и порядочного, однако знал о его трудном характере, обо всех испытаниях, которые ему пришлось пережить. У самого Альфонса комплексов брата не было, так что он чувствовал себя намного свободнее и старался обеспечить такой же свободой Густава. Он редко ему перечил, поддерживал его стремления на укрепление семейного духа – во многом именно благодаря Альфонсу фамилия Лорнау стала звучать на весь мир. Это он обучил всех детей Густава вместе со своими детьми цирковому искусству, Густав же занимался финансовыми вопросами и взаимодействовал с руководством цирка. Чтобы большая группа Лорнау (вмещавшая, помимо семьи, еще около двух десятков мелких артистов и слуг) имела возможность существовать автономно, Густав платил взятки Мишелю Буайяру и Ирэн Сеньер, причем делал он это с особым изыском: дарил не деньги, а очень дорогие украшения, предметы туалета, шкатулки и табакерки, дорогие вина и ликеры и пр. Буайяр и Ирэн, в свою очередь, пудрили мозги Хозяину, и тот закрывал глаза на растущее влияние Лорнау.
Вернемся же к Рождеству. Ужин 25 декабря 1869 года удался на славу. Густав, позабыв о своей болезни, очень активно ел, пил, передвигался, порой обгоняя брата. Члены семьи были счастливы, видя, что старшему Лорнау намного лучше. Конечно, во многом это было лишь временное улучшение, однако даже такое обстоятельство не могло не радовать и самого Густава. Он надеялся, что сможет еще много раз сидеть во главе этого большого стола в стиле ампир, еще воспользуется дамастовыми салфетками, еще сможет взять в руки нож и вилку в стиле «кардинал». Поднимаясь, чтобы сказать тост, он смотрел на каждого члена своей семьи и улыбался, потому что верил, что это Рождество – не последнее в его жизни.
– Мои любимые! Сегодня я чувствую себя хорошо, и это благодать Господня за все заслуги наши! Всевышний вернул мне здоровье и поднял на ноги, чтобы я смог дальше вести вас вперед, к процветанию нашей семьи. Мне хочется сказать всем вам – вы большие молодцы! Год 1869-й стал для нас очень продуктивным. Сотни тысяч честно заработанных франков, любовь всей Европы – подтверждение нашего высокого статуса в цирке. Да, мы пережили много страшных дней, пролили много слез, но смеха и радости было все же больше. Итоги подведены, и они положительные. Рождество дает нам право немного помечтать и поразмыслить от будущем. Пускай год 1870-й принесет нам еще больше знаменательных событий, еще больше радости. Пускай не будет омрачен он печалью и болью.
Лишь Альфонс понимал, что новый год начнется именно с печали и боли. Он не питал иллюзий относительно здоровья брата, но, чтобы не расстраивать его, изображал радость и веру в его слова.