Как данная шпага выглядит, вы уже знаете. Сейчас же Омар продемонстрировал малочисленной публике предмет глотания и принял необходимую позу. Марин схватила мать за руку, не представляя, как может повернуться ситуация. Нутро сжалось у каждого, с трибун наблюдавшего за сим действием. Пьер Сеньер смотрел на бен Али с надменным интересом, прищурив глаза. Омар стал очень осторожно и медленно вводить шпагу в горло. Казалось, будто бы она совершенно не причиняла боли арабу, однако на самом деле он чувствовал сильное раздражение, контролировать рефлексы было чрезвычайно тяжело. Однако процесс был довершен до конца: клинок полностью оказался внутри Омара, изо рта выглядывал лишь эфес, заглотить который не представлялось возможным из-за его пропорций. Из красных глаз бен Али шли слезы, навернувшиеся от запредельного напряжения. Марин также плакала, но была успокоена матерью, которая начала что-то подозревать насчет слишком уж трепетного отношения девушки к арабу. Омар же постоял прямо несколько секунд, после чего сел на колени и медленно вытащил шпагу из своего пищевода. Шпага была, разумеется, уже совершенно не чистой и нуждалась в серьезной обработке. Завершив свой номер, бен Али сильно прокашлялся и упал, опершись на руки. Аплодисментов не было, было изумление, сковавшее в оцепенении каждого наблюдателя. Хозяин приблизился к Омару, слегка наклонился, тростью поднял его лицо, после чего, с ядовитой улыбкой на лице, произнес, смотря ему прямо в глаза:
– Добро пожаловать в труппу, месье бен Али…
Слова были услышаны всеми. Хозяин, ничего боле не сказав, удалился в сопровождении громадного охранника, которого Омар случайно принял за Безымянного палача. Остальные также поспешили покинуть Большое шапито.
– Марин, ты что, куда ты? – спросила Ирэн, завидев, как ее дочь направилась на манеж.
– Мне нужно ему помочь, – ответила девушка, помахав матери.
Ирэн, глубоко вздохнув, вышла в компании Жана Лароша, с которым стала что-то активно обсуждать. Марин подбежала к бен Али, когда тот уже складывал свои клинки в футляры. Он выглядел очень изнуренным, но в то же время чувствовал себя крайне хорошо. Ему удалось добиться поставленной цели и доказать, что он достоин быть полноправным участником труппы. Приятная слабость в теле пока не проходила, но это и, с другой стороны, нравилось Омару. Он заметил Марин в тот момент, когда запер футляр с шпагой. Девушка стояла в нескольких метрах от него, будто стесняясь подойти ближе. Подобное стеснение быстро перешло и к Омару. Но все же он оказался смелее и первым подошел. Как только они оказались максимально близко друг к другу, то взгляды их вцепились друг в друга, а спустя пару-тройку секунд они крепко обнялись, радостно смеясь. Они так стояли несколько минут, не прерывая объятий. У каждого в голове витали почти похожие мысли, которые каждому было страшно озвучить. Посему решили они вести себя так, будто бы и не было сейчас столь долгой, по их меркам, близости (если это можно так назвать). Как только они отпустили друг друга, Омар взял свои футляры и в сопровождении Марин направился к выходу из Большого шапито. Снаружи их уже ожидали друзья, приготовившиеся поздравлять Омара, так как узнали радостную весть от Буайяра, который сообщил через Клода, что указ о включении бен Али в состав основной труппы будет подписан Хозяином через некоторое время.
Как только Омар вышел наружу, его окружили веселые циркачи. Со всех сторон сыпались добрые слова поздравлений, кто-то обнимал араба, кто-то даже целовал, что внутренне сильно раздражало Марин, которая сама всеми силами сдерживала себя от такого поступка. Альфонс Лорнау, стоявший в конце толпы, особенно крепко обнял друга.
– Ну, теперь мы с тобою равны, друг мой!
– Не представляешь, как мне отрадно и радостно, Омар!