– Дурре совсем немного рассказал о них, – сказал Альфонс, доставая папиросу. – Перед Буайяром их сменилось двенадцать человек, за немногим восемь лет. Каждый из них был младше самого Сеньера, трое из них пришли в цирк уже после его основания, остальные с самого начала были при нем. Первые двое не совмещали должности. Один был шпрехшталмейстером, второй – управляющим. Так они работали почти полтора года, и каждый пытался сожрать другого. В итоге подставились оба, и оба же были наказаны привычным методом. Им отсекли головы, тогда еще не публично. Имена их даже Дурре запамятовал. На смену им пришел некто Адольф Рольи, почти ровесник Сеньера, до этого служивший цирковым казначеем. Он-то и занял первым сразу обе должности, чем невероятно разозлил ближний круг Сеньера. И спустя три месяца при загадочных обстоятельствах скончался; сослались на сердечный приступ. Последующих управляющих смерть настигала совершенно разными способами: кто-то падал с лошади и ломал спину, кто-то травился, кого-то казнили, а один даже сам счеты свел с жизнью – застрелился. Последний управляющий до Буайяра – Себастьян Фуа – продержался всего три с половиной недели, установив антирекорд своеобразный, хе-хе-хе. Умер он, если мне не изменяет память, от холеры, став единственным, кто своей смертью эти проклятые должности освободил. Теперь вот, Буайяр станет вторым…
– Вот теперь мне стало понятно, от чего ты так сторонишься их, – сказал Омар и покачал головой. – А Густав хотел занять их?
Альфонс удивленно посмотрел на Омара.
– Почему ты спрашиваешь?
– Он долгое время служил казначеем, явно же не только из-за болезни ног его назначили на эту должность. Он пробивался выше и выше, иначе просто бы был отправлен на пенсию или оставлен инструктором, как Дурре.
– От тебя мало что возможно утаить, Омар, твой разум столь же великолепен и чист, как твои небесные глаза, – произнес Альфонс с, казалось, некоторой завистью. – Густав прошел достаточно сложный путь, чтобы стать казначеем цирка. Примерно года три назад по состоянию здоровья этот пост покинул его предшественник, месье Гвенаэль, верный прислужник Сеньера. Причиною ухудшения здоровья его стала чахотка, он очень долго пытался вылечиться, однако безуспешно. Герман откровенно признался и ему, и Сеньеру, что единственной возможностью исцеления является долгий отдых на курортах Германии, в Бадене. А для этого требовалось покинуть цирк. Сеньер удовлетворил отставку Гвенаэля и отправил его в Баден, где тот через три месяца скончался, захлебнувшись собственной кровью. На его место претендовали двое: мой брат, и Анри Фельон. Последний находился на хорошем счету у самого Сеньера, черт побери, как же не хочется называть его «Хозяином», ха-ха! А вот Густав состоял в приятельских отношениях с Буайяром, от того находился в более удобном положении. Дело было в том, что уже тогда Буайяр и Фельон ненавидели друг друга, а потому для старика гораздо выгоднее было бы нахождение на посту казначея именно моего брата, нежели сумасбродного царедворца и интригана. Оставалось лишь убедить в том же Сеньера. Удалось сделать это очень быстро: Густав подстроил небольшую ловушку для Фельона, подпортив номера его подопечных укротителей, а Буайяр вдобавок по-дьявольски отчитал его перед всем цирком, во время общего собрания в Большом шапито. Тогда еще проводились общие собрания, которые даже Сеньер посещал. Теперь из-за своей чрезмерной подозрительности и, как это называется, ах…а! паранойи! Термин-то новый, хе-хе, не запомнил! Так вот, теперь из-за своей паранойи он даже из шатра шагу сделать не может, не окружив себя толпой надзирателей. И, возвращаясь к тем временам, совсем небольшая подстава помогла отодвинуть Фельона на второй план. Через три дня имя моего брата было напечатано на приказе о назначении. Он был счастлив так сильно, как никогда еще не был счастлив. Он, конечно же, думал о том, чтобы впоследствии занять место Буайяра, но и старик сам видел Густава своим преемником. Так что никакой мании власти с его стороны не наблюдалось, Омар, можешь мне верить.
– Почему он тогда так рьяно старался занять пост казначея? – продолжал одолевать вопросами, источающими очень мощным чувством справедливости, бен Али Альфонса. – Зачем было подставлять Фельона? Не ради власти ли?
Альфонс устало вздохнул. Ему, с одной стороны, нравилась напористость Омара. С другой стороны, напористость по отношению к уже умершему человеку казалась Лорнау-младшему несколько кощунственной и циничной. К этому моменту он уже докурил папиросу и даже успел достать вторую. Понимая невозможность уйти от ответа, Альфонс убрал папиросу обратно в свой небольшой кожаный портсигар.