Моррейн поклонился и покинул лазарет через проход, что вел в его рабочий шатер. Ирэн после него также спешно вышла на улицу и направилась к себе. По пути ей удалось отогнать от себя дурные и пугающие мысли. Вместе с тем, из-за еще не до конца засохшей грязи в некоторых местах, а также луж, почти незаметных вечером, Ирэн испачкала себе подол платья, от чего расстроилась и надеялась сразу же лечь спать. Зайдя в свой шатер, она поняла, что заснуть не сможет еще очень долго. В кресле, стоявшем рядом с маленьким трюмо, сидел Жан Ларош и перелистывал какую-то книжку.
– Ты что здесь делаешь? – возмущенно спросила Ирэн, проходя вперед и подзывая к себе служанок, чтобы те помогли раздеться.
– Читаю, как видите, мадам, – саркастично ответил Ларош. – Автор пишет весьма недурно, как оказалось. Раньше, еще не будучи знакомым с его произведениями, я почему-то был уверен, что его писанина – полная дрянь. Но теперь я убедился в обратном. Если вам интересно, мадам, то писателя зовут Иваном Тургеневым, он из России, говорят очень высок и статен. Фамилия произносится с трудом, но вы привыкнете. Да, пишет недурно…
Когда Ирэн переоделась в вечерний халат, она подошла к Ларошу, выхватила из его рук книгу, которая называлась «Дым», и ударила ей его по плечу. От такой неожиданности Ларош даже вскочил с кресла, преисполненный непонимания.
– Не понял, с чего такая агрессия? – спросил он, отбежав в сторонку.
– С того, что ты недальновидный остолоп! – завопила Ирэн и взмахом руки прогнала служанок из шатра. – Откуда Моррейну известно о нас?
Ларош нервно рассмеялся. Он подошел к Ирэн и, когда понял, что она сказала, взялся за голову.
– Быть этого не может! – вопил теперь уже и он. – Он никак не мог узнать, я ему не говорил, ведь я жить-то еще хочу! Может быть, он хотел тебя проверить, а ты взяла и повелась на его уловку?
Ирэн резко дала Ларошу звонкую оплеуху. Опешив, Ларош отскочил еще дальше и бешеными глазами смотрел на Ирэн, искренне не понимая ее поступка.
– Только попробуй кому-нибудь сказать! – прокричала Ирэн. – Сколько раз я просила тебя быть осмотрительнее! Так нет же, ты совершенно не слушаешь меня! Даже если ты никому не рассказывал, то узнать Моррейн мог и просто выследив частоту твоих походов ко мне! А знаешь, почему? Потому что ты, дурень, любишь после ужина наведываться, когда только дети спать ложатся!
Ларош подбежал к Ирэн и упал к ее ногам.
– Душа моя, прости меня, молю, – молвил он, стараясь изображать раскаяние. – Уверяю тебя, больше не повторится подобного! Никто не узнает! Никто!
– Прочь с глаз моих, – сказала Ирэн и легонько пнула Лароша в грудь. – Завтра приходи…Ночью!
– Да, душа моя, конечно, не волнуйся, – произнес он с благоговением. После чего встал, по обычаю поклонился и медленно вышел из шатра.
Ирэн подняла с пола книгу, которой ударила Лароша, открыла на странице, отмеченной закладкой, и прочла понравившуюся ей фразу:
– Характер людской разве меняется? Каким в колыбельку, таким и в могилку…Хм…месье Тургенев действительно недурно пишет…
Как-то давно мы, дорогие друзья, не вспоминали о замечательном мальчике Юби. А стоит сказать, что он уже избавился от скверных страхов и сомнений, поселившихся в его душе после той самой злополучной беседы с вещуньей Кэт. Нынче он возвратился к работе и, пусть посетителей было немного, чувствовал себя впервые за долгие недели более-менее счастливым. Конечно, тяжесть утраты Клэр очень сильно сказалась и на его эмоциональном состоянии. Однако с поразительной скоростью ему удалось восстановиться. Он понимал, что жить нужно дальше, не тяготясь событиями прошлого и грустными воспоминаниями. Кто-то может подумать, что Юби стал бессердечным, но это не так. Он стал взрослым. По-настоящему взрослым. В пятнадцать лет он превосходно понимал суть жизни и суть всех ее неожиданных поворотов и подарков. Как настоящий циркач, он определил именно карьеру основополагающим принципом своей деятельности в «Парадизе» и стал стремиться превзойти мастеров профессии. Иштван, теперь выступавший в паре с ранее не сильно известной широкой публике (да и не всем циркачам) Шарлоттой Фабле (служившей раньше в качестве артиста второго плана), а также часто и в одиночку, еще очень долго не мог забыть Клэр. Точнее, забыть обстоятельства ее смерти и последующие события. Быть может, Юби хоть и повзрослел умственно, но физиологически он оставался ребенком. Потому, возможно, и легче других испытал это горе.