Вторым важным человеком, с кем Омар завел знакомство, стал цирковой капельмейстер Иоганн фон Ромм, о котором вам уже приходилось слышать. О фон Ромме сказать много чего было нельзя, просто потому, что о нем мало кто вообще что-либо знал, кроме того, что уже больше десяти лет он возглавлял оркестр и хор, а также происходил из Шлезвига. Ни подробности биографии, ни даже возраст никому известны не были. Потребность в знакомстве с ним была весьма неспешная и даже лишняя, однако Омару захотелось узнать его ближе, потому как фон Ромм представлял ту категорию циркачей, которые всецело поддерживали Хозяина и отказывались считать его безгрешным. Может, из страха, может – из искренней любви. Все члены Апельсинового клуба давно прекратили попытки вразумить его, но Омар все же захотел хотя бы послушать его доводы. Послушал. Сделал выводы точно такие же, как и Моррейн с Лабушером. На этом и забудем. На некоторое время.
Об остальном же следует упомянуть, что всего за два дня сотрудники цирка вмиг почувствовали себя обедневшими. Словно жизнь отныне стала только лишь ухудшаться. Веры в справедливого Хозяина почти уже не было. Так и подошли мы в нашем рассказе к 24 марта. День это был чрезвычайно жаркий, безоблачный. Солнце жгло головы людей, прогоняя их с улиц. Жуткая жажда охватила весь Невер и весь цирк. От этого люди вынуждены были в огромных количествах поглощать воду, не заморачиваясь о ее кипячении. Следствием этого, не трудно догадаться, стало нарастание заболевших холерой. 23 марта двое заразившихся были выявлены и в цирке. Как сообщил Скотт, это оказались охранники, сторожившие «квартал» уродов. Их поместили в лазарет для скорейшего излечения и для наблюдения за поведением их организмов. И на следующий день Скотт отправился с отчетом Фельону, поскольку Хозяин настолько испугался болезни, что до конца пребывания цирка в Невере полностью отменил аудиенции и переложил всю работу на управляющего.
В этот день Фельон чувствовал себя неважно. Жара давила на голову, вызывая мучительную мигрень. Чтобы хоть как-то себе помочь, Фельон зашторил все окна в шатре и игнорировал запрет на употребление сырой воды. Коньяк, даже хранившийся в холодных переносных погребах, не утолял жажду, но лишь усиливал ее. Потому только вода спасала его от тошноты и пульсирующей боли. Войдя внутрь шатра, Герман застал Фельона за питьем воды.
– Месье, как можно! – крикнул Герман, напугав Фельона. – Вы совсем не бережете себя! Повсюду страшная болезнь ходит, а вы без кипячения пьете воду!
– Откуда тебе знать, что она не кипяченая? – раздраженно спросил Фельон, поставив бутылку на стол.
– Так вы же сами сказали, что не переносите кипяченую воду!
– Ну вот! И что мне, по-твоему, один коньяк хлебать, чтобы совсем не работать?
– Пейте хотя бы кофе и чай, а по вечерам вино. Опасно ведь!
Фельон подошел к книжному шкафу и среди книг нашел спрятанную бутылку виски. Показав ее Герману, он поставил ее обратно и холодно произнес:
– Мне холера не страшна, Герман. Этот виски способен излечить даже мертвого, ха-ха!
– Загубите вы себя, месье. Излишняя самоуверенность лишила вас прежнего чутья. А последствия подобной халатности могут быть необратимыми.
– Может быть, – все так же безразлично сказал Фельон. – Однако это не дает тебе право разговаривать со мной подобным образом, Герман. Ты слишком высоко себя поднял. Ну так я тебя опущу с небес на землю. Запомни – еще хоть раз посмеешь так дерзить мне – горько пожалеешь.
– Месье, у меня и в мыслях не было!
– Надеюсь. А теперь оставь меня, и без тебя работы очень много.
Герман вышел, не забыв поклониться. Фельон же вновь занял свое кресло и принялся высматривать документы, которые необходимо было подписать. «Господи, скорей бы уже вечер, из-за этого пекла и работать не получается нормально!» – думал он, вчитываясь в очередной документ.