Пока Юби шел восстанавливать дружеские отношения с Жаном Лорнау, Мартин решил навестить отца. До отправления «Горы» оставалось еще больше четырех часов, так что, по мнению Мартина, отец его не должен быть занят чем-то очень серьезным и важным. Собственно, так и оказалось. Доктор Скотт читал местную газету и пил кофе. Когда сын вошел в вагон, он понял это сразу же: Мартин никогда не стучался. Впервые за долгое время на докторе Скотте не было медицинского халата, он был одет лишь в черный жилет и такого же цвета брюки.
– Доброго тебе дня, отец, – робко произнес Мартин и прошел вперед.
Герман, сложив газету напополам, отложил ее на стол.
– Когда же ты научишься стучать в дверь, – нервно риторически спросил он. – Чего тебе нужно?
– Мне нельзя просто прийти к отцу?
– Когда мы работаем – нельзя, – грубо отрезал Герман и сделал глоток из чашки.
– Но ты ведь не работаешь!
– Но ты ведь работать в это время должен! И кстати, почему ты не работаешь? Клод сказал мне, что ты и Юби будете развлекать народ на вокзале. Значит, ты прохлаждаешься тут?
– Отец, не говори пустой лжи! – сказал Мартин и сел на небольшой стул у окна. – Мы завершили работу и отправились отдыхать. У Юби произошел конфликт с Жаном Лорнау, и потому он пошел мириться с ним.
– Как банально, – бездушно промолвил Герман и снова сделал глоток, заметив, что напиток заканчивается. – Не стоит обманывать меня подобными сопливыми историями, сынок. Я тысячу раз объяснял тебе всю суть жизни в этом чертовом гадюш…то есть в этом превосходном цирке, – он посмотрел по сторонам и в окна, чтобы удостовериться в отсутствии рядом надзирателей, притом, что в вагоне кроме него и Мартина никого не было. – Была бы твоя мать жива сейчас, то постыдилась бы даже в глаза тебе смотреть, потому что ты вместо того, чтобы обучаться в университете врачебному делу, как мы с ней мечтали, занимаешься не пойми чем в цирке, где я планировал устроить тебя врачом, а не дешевым акробатом, который доставляет удовольствие разве что состоятельным дамам, когда раздвигает ноги на канате!
Мартин вскочил со стула.
– Может и так! – яростно крикнул он. – Но я хотя бы не унижаюсь перед Хозяином и не провожу исследования трупов детей ради мнимых медицинских открытий!
– Да как ты смеешь, неблагодарный щенок! – проревел Герман и кинул в Мартина еще не до конца опустошенную чашку с кофе. Чашка, к счастью, в Мартина не попала, однако все же разбилась о стену.
– Смею, отец, смею! – продолжал гневно кричать Мартин. – Я до сих пор внутренне презираю тебя за то, что ты, когда моя матушка захворала, не стал ее лечить, хотя мог, а взял ее и меня в цирк «Парадиз», где она умерла от обыкновенной простуды, которая из-за тебя и твоего бессердечия развилась до воспаления и горячки! Я с уверенностью могу тебя назвать ее убийцей, отец!
На лице Германа изобразилась гримаса ужасающего изумления. Рот широко раскрылся, а глаза буквально выпучились от напряжения. Звериный гнев охватил все его существо, весь организм оказался во власти страшного инстинкта. Казалось, вот-вот он сорвется, и буря невообразимой силы уничтожит все, что встретит на своем пути. На лице насыщенного томатного цвета проступили прожилки, сдерживаться не было сил. Как только Мартин, напуганный до полусмерти, попытался сдвинуться с места, Герман бросился на него и настолько стремительно настиг, что тот не успел даже опомниться, как оказался придавлен к небольшому столику. Не контролируя своих действий, отец стал душить сына. Мартин, ощущая чудовищную боль, мог в этот момент вглядеться в глаза обезумевшего от ярости человека: они были пустыми и полными всевозможных эмоций одновременно. «Почти такие же, как у Хозяина…» – подумал Мартин. Лишь когда лицо Мартина стало покрываться потом и синеть от нехватки кислорода, Герман опомнился и вмиг отпустил захват. Мартин начал неистово хватать воздух и кашлять.
Вдруг Герман схватил его за ворот облегающей рубашки и сказал хрипло и почти без эмоций:
– Никогда…никогда я не считал тебя по-настоящему своим сыном…ты слишком на меня не похож…
На что Мартин, используя все возможные силы, слабо ему ответил:
– А я никогда не считал тебя своим отцом…
После этого Герман отпустил его и отошел к своему креслу, в которое упал почти без сил. Мартин, немного восстановившись, сумел подняться на ноги.
– Убирайся к своему цыганскому отродью и не высовывайся, – произнес Герман и взял газету.
Мартин ничего не ответил. Он бросил на отца беглый взгляд, после чего медленно покинул вагон. Он вышел не на перрон, а прошел через вагон Моррейна (которого, к большому облегчению для Мартина, не было на месте) к себе. По пути на выступах ему повстречался Юби, радостный и веселый. Увидев державшегося за шею Мартина, он сразу помрачнел.
– Что с тобой? – спросил Юби. – Ты упал, ударился?
– Не волнуйся за меня, – ответил Мартин и слабо улыбнулся. – Я вижу, тебе удалось помириться с Жаном?
Юби снова расплылся в улыбке.