«Написать сей дневник решился я после очень долгих раздумий. А надо ли мне это вообще? Вот этот вопрос витал в моей голове почти месяц с того дня, когда я купил пустую тетрадь в магазине на Вацлавской площади в Праге, рассчитывая что-нибудь когда-нибудь в нее занести. А надо ли мне это вообще? Спрашиваю еще раз себя, доставая перо и окуная его в чернильницу. Надо, отвечает мне внутренний голос, требующий справедливости. А если не справедливости, то хотя бы достойного оформления всего, что со мной, да и не со мной, произошло за долгие четверть века. Конечно, четверть века звучит очень красиво, однако свой четвертьвековой юбилей цирк отпраздновал с помпой в Амстердаме два года назад. Но раз привыкли говорить так, то почему бы и не говорить «четверть века». Пока тридцати лет еще нет – нам четверть века. Ладно. С чего бы начать? Вот что гнетет всякого писателя, – начало его произведения. Дневниковые записи, если они не ежедневны, а составляются наподобие мемуаров, тоже ведь своего рода литературное произведение. Пускай я не собираюсь их публиковать, и непонятно почему я вообще их пишу, но начать-то с чего-то надо. Можно начать с (перечеркнуто) нет, не дело. Можно начать с тех времен, когда я только попал в цирк. А зачем? В этом ли цель моих записей? Не думаю. Упомянем тогда, что в цирк я попал не как абсолютное большинство его обитателей, то есть либо через личный патронаж Хозяина, либо через знакомство с Буайяром, а немного по-другому. Я числился среди основателей цирка «Парадиз», вместе с Пьером Сеньером и еще десятком компаньонов мы создали настоящий гигант развлекательной индустрии. Достойно и можно даже гордиться, но не совсем. После того, как я узнал, сколько грязи и дерьма впитал в себя некогда величественный и светлый цирк, насколько почернела его администрация, мне не хочется порой даже ассоциировать себя с «Парадизом». Название, прямо противоположное нынешнему положению дел. Сплошное воровство, работорговля, перепродажа оружия, взяточничество, подкупы чиновников во всех странах Европы (одни русские оказались стойкими, и то, только потому, что не захотели участвовать в европейских коррупционных схемах и любили Родину, а не потому, что терпеть не могли взятки). Кризис, охвативший мой родной дом, заставляет меня содрогаться от ужаса и бессилия, потому что я уже ничего не смогу сделать. Из-за того, что я всегда говорю, что думаю, Хозяин, с которым я шел рука об руку столько лет, отправил меня на пенсию и перевел на должность воспитателя для детей! Может, так даже лучше. Дети намного симпатичнее людей зрелых. Дети не лгут, а если лгут, то это всегда можно определить, потому что дети слишком чистосердечны и наивны, и это заставляет сердце и душу радоваться. Но я и переживаю вместе с тем, что дети, которых я должен воспитывать, рано или поздно вырастут и попадут под влияние мрачной силы Хозяина. Печально осознавать, но это так, что уже с рождения эти милые дети являются частью системы, к созданию которой приложил усилия и я в том числе. Это горько и тошно. Всю жизнь я старался работать только по своей специальности, сначала ведущим артистом Большого шапито, потом главным хореографом и постановщиком номеров, успел даже немного шпрехшталмейстером поработать, пока эту должность не объединили с должностью управляющего делами. Потом снова был главным постановщиком, тренером для акробатов и эквилибристов. Даже воспитателем я работаю с полной отдачей сил. Буайяр, этот самодовольный старик, и тот относится ко мне с почтением за прежние заслуги. Но я не ощущаю себя счастливым. Почему так, спросит меня мой визави? Наверное, потому, что я такой человек, у меня есть свои принципы и убеждения. Невозможно ощущать себя счастливым, зная, что половина всего рабочего персонала трудится на правах, приравненных к рабским. Невозможно жить в радость, зная, что в цирке действует просто безумный закон, запрещающий его сотрудникам по собственной воле и в одностороннем порядке покидать цирк. Чудовищное правило, выдуманное и закрепленное по задумке Хозяина: «Пришедший однажды в этот дом – сам из него уже не выйдет». Впервые его услышав, я готов был тотчас же подойти к Пьеру и плюнуть ему в лицо! Но что бы это изменило? Меня бы наказал Безымянный палач, и только. А Сеньер становится еще более жестоким и страшным, если к нему подобным образом относиться. И все же, обо всем по порядку. Я решился на написание дневника не для того, чтобы изливать в нем свои переживания, но для того, чтобы оставить в истории всю подноготную цирка, о котором буквально каждый, едва даже слышавший о нем, высказывается с восторгом…»
