Не для него одного день этот стал знаковым и тяжелым. Иштван, больше недели наблюдавший за Мартином, пришел к выводу, что последний не может смириться с мыслью о вечной ссоре с отцом и потому постоянно горюет по вечерам. Все же они (Мартин и Герман) были слишком разными людьми: у Мартина была слишком добрая душа, у Германа, казалось, ее не было вовсе. Поговорив с Мартином пару раз, Иштван понял, что забыть и смириться тот никогда не сможет, а потому будет продолжать находиться в апатии до тех пор, пока не примирится с отцом. Тогда Иштван решил выступить в роли некоего арбитра между ними и вечером отправился к Герману, намереваясь побудить его к действию и сделать первый шаг, Мартин был слишком мягким и боялся подойти к отцу.
В тот момент, когда Иштван пришел к доктору, тот сидел за столом и быстро записывал что-то в какую-то большую книгу. Он был так увлечен этим занятием, что не обратил поначалу внимания на зашедшего Иштвана, а потом и вовсе не услышал, когда последний поприветствовал его. Только на второй раз Скотт расслышал и поднял голову, сильно удивившись увиденному.
– Ты как ту оказался? – разъяренно спросил он, высматривая на входе охранников. – Черт возьми! Надо было ставить надзирателей, а не этих ленивых простаков!
– Месье Скотт, я пришел с вами серьезно поговорить, – начал Иштван, надеясь заинтересовать доктора, что не слишком уж получилось. Его заинтересовал, скорее, сам визит Иштвана, нежели причина визита.
– Я не желаю с тобой разговаривать, – резко ответил Герман, повернувшись спиной к Иштвану. – Для всех сотрудников правила одинаковы, и ты их прекрасно знаешь – после восьми часов я никого не принимаю, кроме случаев, могущих повлечь за собой смерть человека. Я не вижу, чтобы ты умирал, так что оставь меня, я крайне занят.
Иштван, не желая отступать, стал действовать напористей:
– Можете считать, что если наш разговор не состоится, человек действительно умрет! Умрет духовно, эмоционально, станет бездушным организмом! Я говорю о вашем сыне, месье Скотт!
Герман выразительно посмотрел на Иштвана, еще пуще удивившись и, казалось, начал внутренне закипать. Не успел он ответить, как Иштван, почуяв, что все-таки заинтересовал его, продолжил давить:
– Мартину очень плохо, он мало ест, практически не спит, на репетициях плохо себя показывает. Мы боимся, что через несколько дней, когда у него очередное масштабное выступление, он просто случайно расслабится и сорвется с огромной высоты! Только в вас его исцеление, только вы можете его оживить, находясь в ссоре с вами он страдает, поймите!
Герман медленно поднялся со стула и приблизился к Иштвану, продолжая неотрывно на него смотреть. Тот мысленно понадеялся, что смог пробудить в докторе добрую сторону и слегка улыбнулся, чем окончательно довел Германа. Он, максимально близко оказавшись рядом с Иштваном, мгновенно размахнулся и дал ему сильнейшую пощечину, ударом откинув к выходу из шатра. Потом он подошел к столу и, взяв пару бумаг, направился в темный коридорчик, соединявший кабинет с лазаретом и операционными. Почти удалившись, Герман повернулся к Иштвану, продолжавшему сидеть на полу, и произнес с черной ненавистью:
– Убирайся отсюда, цыганский выродок. Не хватало еще, чтобы я твоим советам внимал! А недомерку, когда-то бывшему моим сыном, передай: пускай хоть сгниет от душевных терзаний, будь он по-настоящему моим сыном – не тратил бы время на пустые никчемные слезы, а работал…
После этого он скрылся в коридорчике, рассчитывая, что Иштван уйдет. Этого, как наверняка уже догадался каждый, читающий сей текст, не произошло. Отступать Иштван не привык, тем более, когда и его, и Мартина так грубо оскорбил человек, всем своим видом долженствующий подавать пример нравственной чистоты. Было слышно, как снаружи раздавались громкие спаренные шаги – это надзиратели спешили выдворить незваного гостя и шатра, заметив и услышав неладное. А потому, дабы не попасть в их звериные лапы, Иштван наскоро поднялся и поспешил за доктором Скоттом, надеясь все же образумить его, пока оставался последний шанс.