«Запись 118. Обдумав еще раз беседу с Отцом Дайодором, составил некую таблицу с характеристиками членов Ближнего круга. Раньше число семь у меня не вызывало какого-то отторжения и не навевало мысли о чем-то постыдном. Но теперь…Теперь я вспомнил, как в детстве читал Библию, в которой перечислены Семь смертных грехов. Очень символично. Буайяр мне напоминает воплощение Лени, потому как ничего не делает для того, чтобы предотвратить разложение цирка, хотя раньше он старался хоть что-то предпринять, теперь же, будучи самым влиятельным членом круга, ему стало неохота заниматься улаживанием разборок между остальными членами круга и другими «Лордами». Фельон – это хрестоматийный пример человека, обуреваемого Завистью: если он кому-то начинает завидовать, то будет всеми силами стараться сжить его со свету и заполучить заветное владение этого человека, будь то должность или просто какая-то безделушка. Анри по-настоящему упивается властью, пьет неразбавленной, словно абсент, потому что Зависть сжирает его изнутри. Эмиль Луа, этот обжора, вполне подходит и под определение воплощения Лени, поскольку целыми днями сидит у себя в шатре или вагоне и либо спит, либо ест. Но поскольку ест он куда чаще и больше, то именно Чревоугодие – его преобладающий грех. Самого алчного сотрудника цирка любой опознает сразу же, только зайдя к нему в шатер или заведя с ним разговор о деньгах – Жорж Франк, начальник кассы, каждый день присваивающий из нее тысячи и тысячи франков. Его Алчность превратилась в настоящую болезнь, сравнимую только с безумием. О Скотте и говорить нечего – Гнев, причем первородный, и этим можно ограничиться, ведь гнев – самое неконтролируемое чувство человека, способное сподвигнуть человека на самые ужасные поступки. Ларош – единственный, кто умело пользуется своим главным грехом. Его Похоть служит для дальнейшего продвижения по иерархической лестнице и дает громадную власть. Но поддаваясь этому греху добровольно, он становится слеп и управляем мадам Сеньер, которая тоже старается заполучить для себя много благ, на деле ей не полагающихся. И, наконец, последний – Густав Лорнау, главное разочарование в моей жизни, лучший фехтовальщик Европы, лучший, опять-таки, мастер конных представлений, ставший жертвой самого пагубного греха, самого страшного. Если Гнев скоротечен и затухает так же быстро, как и вспыхивает, то Гордыня не утихает никогда, а только растет, и растет в прогрессии, несоизмеримой ни с чем, кроме извержения вулкана. Густав настолько высоко поднял себя и свою семью, что сам Господь решил его за это наказать – наслал на него подагру, которая рано или поздно приведет к его гибели, мучительной и жестокой. Сейчас он только казначей, но явно метит в кресло управляющего делами, а потому всячески подлизывается к Пьеру, намереваясь в ближайшее время воспользоваться услугами Анри, чтобы подставить Буайяра. Только Гордыня ослепила Густава еще сильнее, чем Похоть ослабила Лароша. Густав, видимо, не понимает, на что способен Анри. Оказав помощь Густаву, он потом подставит и его самого, в этом я не сомневаюсь. Каждая из этих крыс стремиться распутать клубок из хвостов без вреда для самого себя.»
Запись 125. В цирке появился новый артист – Омар бен Али. Мне с ним не удалось повидаться, однако о нем мне рассказал Венцель Лорнау. Говорит, парень очень достойный, принципиальный и честный. Ненавидит Сеньера, потому что тот купил его у прежнего владельца за ничтожную сумму. Поначалу работал грузчиком, потом успешно сдал экзамен в присутствии Пьера и получил статус полноценного артиста. Подружился с Густавом, а потому не вызывает у меня особого доверия. Главное, чтобы его не стали использовать в качестве штрейкбрехера, иначе его сторону примет слишком много людей, а он парень, как говорят, очень общительный и обаятельный. Когда-то и Пьер таким был. Но его угробила власть. А потом он совершил ужаснейшую ошибку, позволив сформироваться вокруг него Ближнему кругу. Очень надеюсь, что Омар бен Али станет другом нам, а не им.»
«Запись 137. К сожалению, больше не собираюсь принимать участие в собраниях Апельсинового клуба. Александр Моррейн, на счет которого я ошибся уже дважды, оказался настоящим маньяком, преследующим свою цель, словно это златорогая лань в Венсенском лесу. Истинная личина Моррейна открылась совершенно внезапно: я стал свидетелем его беседы с Жеронимом об использовании в возможном восстании против Сеньера цирковых уродцев. Идея так себе, потому что уродцев не так уж и много, однако не это меня поразило, а то, каким образом их собирались привлечь для участия в восстании: Лабушер утверждал, что постоянный гипноз, наряду с ежедневными сеансами промывания мозгов с особенной едой смогут превратить уродцев в настоящих разъяренных зомби, впадающих в ярость только при одном упоминании имени Пьера. Моррейн откровенно говорил про физическое устранение всех, кто посмеет оказать сопротивление новой власти цирка.»