«Запись 141. Какой ужас. Во что превратился тот цирк, основателем которого я был? Нет того доброго, веселого и дружного коллектива, нет внутреннего счастья, а есть одна лишь ширма, подпорками для которой является страх перед Безымянным палачом и надзирателями. Пьер начинает сходить с ума, его здоровье будто намеренно ухудшается, его идеи, передаваемые устами Лароша и Буайяра, вызывают один лишь ужас. Густав Лорнау, очевидно, скоро отойдет в лучший мир – подагра приковала его к постели. Какая жалость, что такого способного и умного человека сожрала Гордыня. Расплачиваться за его грех придется всей семье Лорнау. Доктор Скотт, как оказалось, ставит опыты на провинившихся сотрудниках, причем не скупится на издевательства: парням режет гениталии и сливает литры крови, а девушкам прижигает чресла, будто наслаждаясь их воплями. Падает жалование у всех, кроме членов Ближнего круга и их подельников. Я вынужден ютиться в шатре, пытаясь согреться одеждой, добытой из гардеробной Фельона. Мое жалование сокращено до ста франков в месяц без возможности получения премий, так как мне присвоен статус пенсионера. Я попросился на лечение на воды, поскольку чувствую себя не лучше Сеньера, но мне отказали, сославшись на некурортное время. Господи, помоги мне дожить до того дня, когда вся эта фантасмагория прекратится, и мой родной цирк будет приносить счастье не только гостям, но и собственным сотрудникам…»
«Запись 166. Это будет последняя запись в этом дневнике. Сейчас только начало марта, но чувствуется, что времени мало. Буайяр находится в тяжелом состоянии после трагической гибели Клэр Марис, его любимой внучки. Девочка эта ни в чем не была виновата, дружила с Марин Сеньер, очень трудолюбиво работала. Теперь временным управляющим стал Анри Фельон, после смерти Густава перехвативший инициативу во внутренней борьбе в свои руки. Сомневаться в ближайшей смерти Буайяра не приходится – равно как и в скорейшем приходе к фактической власти над цирком Фельона. Я же стал чувствовать себя неуверенно. Скотт начал проводить масштабные испытания лекарств для Пьера, и однажды сказал мне, что хотел бы привлечь меня для тестирования прототипов лекарств, поскольку я больше всех остальных похожу на Хозяина. Мерзость. Не хватало мне еще кроликом для апробаций служить. Нужно будет еще последить за Отцом Дайодором, но начал проявлять странную активность…И откуда взялся некий комиссар Обье?..
Кончив читать последнюю запись, Алекс закрыл дневник и спрятал в один из сундучков, заперев после его на замок. Смешанные чувства, больная голова, готовая разорваться от такого обилия новой информации, сухие уставшие глаза – на несколько дней стали неизменными спутниками Моррейна. Действительно, Дурре знает настолько много, что его давно следовало бы убить, а дневник сжечь, чтобы ни у кого не появилось больше сомнений в отсутствии подобной доказательной базы. Наименее предпочтительным человеком, к кому бы мог попасть дневник, является, разумеется, Пьер Сеньер. Прочитай он этот дневник – полились бы реки крови. Возможно, о дневнике было известно Ближнему кругу, потому его для себя у Сеньера выпросил Скотт, чтобы держать при себе и одновременно проводить исследования и пытать, намереваясь достать дневник. Как бы то ни было, Алекс ощущал себя уже намного уверенней, чем раньше, потому что знал имена всех людей, устранить которых было необходимо ради достижения главной цели деятельности и его, и Апельсинового клуба.
Читать дневник Дурре Моррейн закончил 7 апреля. Размышляя о судьбе Мариуса Дурре, он вспомнил, что уже больше трех недель над ним издевался доктор Скотт, не подпуская теперь даже его, первого помощника и заместителя, к этой работе. Единственное, о чем ведал ныне Алекс, так это то, что последний раз на Дурре испытывалось лекарство от кишечных и желудочных болей, коими внезапно стал страдать Хозяин. «Судьба подопытной крысы для человека, когда-то одного из самых влиятельных в цирке, – настоящее унижение и жестокое наказание за ярое неповиновение, – думал Алекс, глядя на сундучок с дневником. – Видимо, у Хозяина и Ближнего круга давно были наточены на него зубы, оставался лишь последний шаг, некий катализатор, которым и выступила первая в истории цирка стачка…Интересно получается, однако…» Знания, полученные из дневника, Моррейн намеревался вложить с умом, чтобы не вызвать лишних подозрений и, при этом, укрепить влияние Апельсинового клуба среди сотрудников цирка. Нужен был только катализатор, только уже для обычных людей…