Называть Скотта своим отцом Мартину теперь давалось с трудом. Слишком ужасен был Герман, слишком чужд был для Мартина, слишком ненавистен отныне, презираем.
– Аллах милостивый… – Омар настолько изумился, что прочитал молитву на арабском, чем слегка насторожил Мартина. Когда же он закончил, последний стоял с той же почти угасшей надеждой, с которой прибежал к бен Али.
– Прошу тебя, Омар…
– Вот что, погоди, – сказал Омар и перебил Мартина, – раз уж ты просишь меня помочь, я должен знать, как мы будем спасать Иштвана и каким образом прервем злодейскую деятельность твоего…доктора Скотта.
– Это не менее чудовищно, чем его деяния, – начал Мартин, понемногу наполняясь уверенностью, исходившей от Омара, – но мы должны его убить. Только так мы прекратим его бесчинства, Омар!
– Ты хоть слышишь себя? – гневно спросил Омар после некоторой паузы. – Что ты такое говоришь? Убить главного циркового врача, одного из самых приближенных к Хозяину людей, обладающего колоссальным влиянием и не менее огромным состоянием! Хуже и важнее всего, что он твой отец! Каким бы жестоким и бессердечным он ни был – он тебя вырастил, воспитал и привел сюда. Отцеубийство – тягчайший грех во всех верованиях!
– Я это знаю, Омар, – уже с абсолютной уверенностью ответил Мартин. – Грех мне предстоит нести всю жизнь, и я готов к этой ноше. Однако не я непосредственно заберу жизнь Германа, это сделаешь ты.
В ответ на это Омар лишь судорожно закашлял, явно не ожидая подобной роли для себя. Но, еще раз посмотрев на стоявшего напротив Мартина, он с огромным сожалением и печалью убедился – тот не намерен отступать.
– Это потому, что я другой веры? – задал Омар еще один вопрос.
– Отчасти, – пояснил Мартин. – Ты для меня, помимо Иштвана, сейчас самый близкий человек. Ты рассказывал историю, как к тебе относился твой отец, и я плакал, потому что понимал, что мой отец точно такой же – высшей целью ставит процветание семейных традиций, а не личные предпочтения сына, бездумно вдалбливая собственные воззрения и не давая никакой возможности для индивидуального развития. Мне лишь повезло с матерью, благодаря которой отец согласился на то, чтобы я стал акробатом в «Парадизе», о чем мечтал с самого раннего детства, впервые увидев цирковой номер на канате. Но как только мамы не стало – отец стал еще хуже, и исправить его невозможно, ему далеко за пятьдесят, слишком принципиальный в плане семьи, но абсолютно беспринципный в плане так называемой науки, кровавой науки.
– Я тебя понял, Мартин, – произнес Омар и подошел к выходу. – Только как я совершу это преступление, если, как ты сказал, в шатре двое надзирателей и двое санитаров?
Поразмыслив несколько секунд, Мартин возгласил:
– Точно! Пойдем со мной!
Привел он Омара к себе в шатер, откуда, к счастью, уже ушли Юби и Катрин. Поискав среди сундуков один необходимый, Мартин достал ключ и открыл его, после чего достал со дна большой кинжал, украшенный небольшим рубином на навершии эфеса.
– Это же…
– Да, это «Капля крови», – сразу ответил Мартин. – Им ты и совершишь задуманное. Не спрашивай, как он у меня оказался, я и сам толком не понимаю. Главное, что кинжал сейчас находится в розыске, и мы подложим его Герману. Проберемся мы в операционную через лазарет, где всегда дежурит только один санитар, он обыкновенно спит. Если не спит – подкупим его, деньги у меня имеются. Так мы минуем сразу надзирателей, которые стоят у входа в шатер именно Германа, и санитаров, которые в настоящее время должны заниматься мытьем хирургических инструментов и стиркой полотенец; делают они это в лазаретной санитарной, которая расположена вообще с другой стороны, в самом конце всех медицинских шатров. Поэтому Герман сейчас в операционной один на один с Иштваном, ну и…с телом Мариуса.
– Ты все очень тщательно продумал, оказывается, – сказал Омар, принимая кинжал из рук Мартина. – Надеюсь, ты осознаешь последствия нашей с тобой диверсии.
– Да, осознаю.
Обговорив последние детали, Омар и Мартин выдвинулись. На улице было настолько темно, что каждую секунду можно было с легкостью споткнуться и упасть, заодно навлекши лишнее внимание, если бы не тускловатый свет фонарей, наскоро вкопанных в землю. В лазарете действительно дежурил только один санитар. Он, как и предполагал Мартин, крепко дрых на одной из кушеток; на полу стояла пустая бутылка, и понять, что в ней содержалось до ее осушения, было затруднительно.