В вагоне Альфонса никого не было, что обрадовало его владельца. Усевшись в кресле напротив Альфонса, Омар поведал ему историю своего попадания в карцер во всех подробностях. Спустя минут двадцать речь зашла о текущей ситуации в цирке, и голос Лорнау-младшего стал звучать грознее и намного серьезнее.
– С последнего нашего подобного разговора прошло не так много времени, – начал он. – Тем не менее, можно сделать некоторые выводы. Не хотелось бы мне мыслить пессимистично, однако правда режет глаза так сильно, что молчать становится все тяжелее, Омар.
– О чем ты?
– Я вижу, какие настроения витают в цирке. Я слышу, о чем все говорят. На планерках Сеньер то и дело распыляется о каких-то тайных обществах, опутавших «Парадиз» сетями лжи и сплетен. С одной стороны, мне понятны мотивы тех людей, что формируют подобные общества. Но с другой, хочется спросить мне тебя, Омар: не состоишь ли ты в каком-нибудь из таких тайных обществ?
– К чему этот вопрос, Альфонс? – спросил Омар, ощущая всю мощь и весь напор, исходившие от Лорнау-младшего.
– К тому, что стало слишком много тайн и, вместе с тем, лжи, Омар, – ответил Альфонс и отвел взгляд в сторону. – Я не хочу, чтобы пленником лжи стал ты.
– Хорошо, – сказал Омар и вздохнул, чтобы расслабиться. – Альфонс, как твой друг, ничего не скрывавший от тебя и не собирающийся этого делать впредь, говорю тебе: я не состою ни в каком из тайных обществ, деятельность которых так активно стала обсуждаться. Можешь мне верить.
На несколько минут повисло молчание. Омар понимал, что солгал другу, причем солгал очень нагло и примитивно, но иначе поступить не мог. Потерять доверие Альфонса ему было страшно. Альфонс же наполнил свой стакан, который успел осушить, коньяком, после чего достал еще один и подал Омару. Запах коньяка успел раскрыться за время безмолвия, воцарившегося в вагоне: легкий, едва улавливаемый древесный оттенок, а также более выраженный ореховый. Вкус коньяка был насыщенным, чувствовалась многолетняя выдержка в дубовых бочках, от чего и слышен был легкий древесный аромат. Взяв стакан в руку, Альфонс поднялся со своего кресла и подошел к окну, став вглядываться в виды природы, мимо которых проносилась «Гора». Взглянув немного вверх, Лорнау-младший заметил, как на небе начали собираться тучи: скоро пойдет дождь. Вся эта серость уже надоела Альфонсу, и никакие мнимые разбавления этой серости, выраженные в красочных представлениях и фальшивом веселье, не могли переубедить его в том, что неподъемный пласт депрессии охватил «Парадиз». Само название противоречило теперь всему, что происходило на самом деле. Никакого Рая, никакого света. Сплошная бездна, черная и бесконечная.
– Я тебе верю, – сказал вдруг Альфонс, обернувшись. – Восстание, о котором я стал слышать все чаще, было бы ошибкой. Я полностью согласен с мнением почти каждого циркача, что Сеньер превратился в полное чудовище. Однако он законный владелец цирка и его директор. Он должен уйти сам, по собственной воле должен передать управление цирком своей дочери, как прямой наследнице, покинуть пост директора и дать возможность коллективу избрать настоящего лидера.
– Только как этого достичь? – поинтересовался бен Али.
– Наши коллеги неожиданно прозрели, – произнес Альфонс и подошел к столу. – Впервые за четверть века в цирке случились стачки, и впервые Сеньер пошел на попятную, не став топить их в крови. Люди еще боятся, а потому не выходят сотнями и сотнями ради прибавок к жалованию или улучшению условий быта. Однако если такое случится, и перед шатром Сеньера соберется тысяча человек и потребует только его ухода – он не устоит. Император, которого так почитает Сеньер, тоже пошел на уступки после многочисленных стачек. А подавить стачки будет попросту невозможно – не хватит сил.
– А если надзиратели не станут просто стоять и получат приказ подавить стачки любой ценой? Что случится в таком случае?
Альфонс сел в кресло и поставил стакан, не выпив из него ни капли. Он с минуту бегал глазами, будто ища ответ или наоборот, избегая его. Сложив пальцы в замок перед собой, Альфонс, наконец, ответил:
– Тогда нас ждет революция. И будет она очень кровавой…
Раздался громовой раскат. В окно, чуть приоткрытое, хлынули капли дождя.