Моррейн несколько секунд молча смотрел на Лабушера, белый костюм которого выглядел слегка мято и небрежно. Сам же Моррейн в последние дни, пользуясь возросшим жалованием и содержанием лазарета, пошил себе в цирке костюм-тройку из шерсти викуньи, доставленной по личному заказу Сеньера из Перу. Только сам Сеньер, Буайяр, Скотт и Фельон носили костюмы из данной шерсти. Моррейн решил от них не отставать и сразу по вступлении в должность заплатил цирковым портным чуть менее двадцати тысяч франков, полученных всего тремя днями ранее в качестве премии за безупречную работу. Лабушер же носил костюмы исключительно из английской шерсти и только белые, долженствующие подчеркивать как статус, так и физическое отклонение его владельца.
Возвращаясь к повисшему молчанию. Выждав чуть меньше минуты, Моррейн произнес:
– Хорошо, я тебе верю, Жероним. Скажи только, что ты на самом деле думаешь по поводу уродцев?
Лабушер немного замешкался, но сумел подобрать верные слова для ответа:
– Их…зачистка, если так можно выразиться, нам существенно поможет. Такое ужасающее решение Сеньера настроит против него всех серых людей, которых мы сможем захватить под свой контроль, как ты и планировал. И тогда столь желанная цель будет достигнута, мы будем, наконец, спокойно жить…
– Превосходно, – сказал Моррейн поднялся с кресла и, подойдя к Лабушеру, похлопал его по плечу. – Благодаря твоей эффективной работе я с уверенностью могу сказать, что по прибытии в Париж у нашего цирка будет новый директор…и владелец, надеюсь.
Тут Моррейн обратил внимание на то, что Лабушер постоянно рыскал глазами в разные стороны, всячески избегая прямого контакта с ним. Для Жеронима было вполне свойственно поведение хитрого удава, терпеливо выжидавшего свою жертву, но теперь он вел себя намного испуганней. Даже голос его в момент произнесения отчета то и дело норовил сорваться от напряжения, возникавшего из-за сдерживания эмоций, проявляемых им на самом деле.
– Жероним, я вижу, что тебя что-то гложет, – произнес Алекс, заставив Лабушера вздрогнуть от удивления. – Я тебя слушаю, говори.
– Д-да, Алекс, я хотел спросить, – начал Лабушер, немного отойдя от Моррейна, – думал ли ты хоть раз, что случится со всеми нами, ежели у нас не выйдет ничего? Я однажды подумал над этим – когда последний раз промывал мозги своим уродцам…теперь от мозгов у них остались одни буквы, у них нет больше воли, они ненавидят Сеньера так, словно он их не приютил, а выкрал из разных уголков Европы, – Лабушер все дальше отдалялся от Моррейна, начавшего негодовать. – Не знаю, думал ли ты об этом, но я подумал, – а вдруг и меня тоже захотят прилюдно убить ради какой-то сумасбродной цели Сеньера? Я ведь тоже уродец, это так. Сеньер ведь тоже своих агентов по цирку расселил, они ему докладывают обо всем, что происходит вне предела его замогильного взора. Я боюсь, что ему станет известно о наших планах, и тогда нас всех заберут к Безымянному палачу…
Докончить свое истеричное выступление Лабушер не успел. Моррейн резко приблизился к нему и одним движением ухватил за горло, сжав его до крайней степени, лишив Лабушера возможности сопротивляться.
– Тебе уже пятьдесят лет, Жероним, – едва сдерживая гнев, рычал Алекс, – но ты все еще ведешь себя, как капризный мальчишка. Бессмысленно уже о чем-то сожалеть или волноваться – мы на полпути к победе! Мы можем упустить шанс на свержение Сеньера только в одном случае: если ты продолжишь так глупо себя вести и наконец не закроешь рот. В противном случае ты станешь первой жертвой на пути к славному будущему нашего великого цирка. Ты меня понял, Жероним?
– Я понял, Алекс, – дрожащим голосом пропищал Лабушер.
Услышав нужные слова, Алекс отпустил горло Жеронима, и тот принялся заглатывать воздух с особой жадностью. Моррейн вновь сел в свое кресло и указал Лабушеру на выход. Тот униженно поклонился и вышел, оставив Моррейна одного.